часть  вторая

                                                                                               

     

 

 

      — У вас редкий по диапазону голос. Когда-нибудь вы споете Кармен и Далилу, хотя сейчас вам лучше петь партии драматического и даже лирического сопрано. Но, моя славная, работать придется очень напряженно, к тому же отказаться от многих удовольствий. Ну, например, таких, как алкоголь, поздние вечеринки, «страсти безумные, ночи бессонные». Режим, режим и всегда режим. Вы замужем?

      — Да. У меня есть сын.

      — Сколько ему? Наверное, еще в колыбельке?

     Надежда Сергеевна неволько улыбнулась. Эта девушка с  фигурой Весны Боттичелли и голосом, близким по диапазону Марии Каллас[1], совсем  не похожа на мать. Сколько же ей лет?..

      — Яну, то есть Ваньке, уже четыре, — сказала Маша, как бы угадав мысли своего педагога.

      — Значит, вам…

    — Мне двадцать три. Но всерьез заняться пением я решила недавно. Правда, до этого брала уроки вокала. Я… я все время боялась…

      Маша замолчала и опустила глаза.

     — Чего вы боялись, моя славная? С вашим голосом, внешностью, фигурой и прочими данными, которыми вас столь щедро осыпала природа, вам самое место на большой сцене.

     Надежда Сергеевна медленно протянула руку и зажгла еще одну настольную лампу: бронзовые амуры под шелковым бледно розовым абажуром. Когда Маша пришла к Барметовой, у нее в гостиной уже горели четыре лампы, однако в процессе их разговора она зажигала все новые и новые, и это было похоже на какой-то священный ритуал. Теперь в комнате горело двенадцать ламп.

      — …Отдаться музыке без остатка. Я не была готова к этому. Искусству нужно отдавать всю себя или ничего не отдавать. Когда-то я мечтала стать балериной.

      — Очень хорошо, что не стала, хоть я и преклоняюсь перед  Бессмертновой, а когда-то боготворила Марину Семенову. Но, видите ли, моя славная, последнее время в балете преобладает спорт, а музыка как бы отходит на второй план. Думаю, во времена Чайковского было несколько иначе, в противном случае он бы ни за что не украсил «Щелкунчика» своим знаменитым Andante Sostenuto, а сделал бы из этой музыки целую симфонию.

    Барметова зажгла еще одну лампочку: фарфоровая пастушка с пастушком под похожим на голубой колокольчик абажуром, и Маша вдруг поняла, что будет приходить в эту уютную, обставленную старинной мебелью квартиру, где пахнет увядшими цветами и еще чем-то, похожим на запах кулис, как на праздник. Глупая, ну почему, спрашивается, она не пыталась поступить в консерваторию год, два, наконец, четыре года назад? Как ей хочется петь профессионально уже сейчас! Если бы она пришла к Барметовой хотя бы два года тому назад, она бы уже пела на сцене.

      Но не стоит жалеть о том, чего когда-то не сделал. Лучше радоваться тому, что наконец ты это сделал.

      — Я закончила весной Иняз. Работать не пошла: мне скучно сидеть целый день в какой-нибудь конторе. Переводчицей стать побоялась. Последнее время я панически боюсь потерять голос. У меня нет ничего, кроме моего голоса.

      — Славная моя, это замечательно, что вы так серьезно относитесь к своему дару. Многие учатся пению только для того, чтобы иметь много поклонников и соответственно удачно выйти замуж. Из подобных певиц, даже обладай они голосом Леонтины Прайс или Ренаты Тебальди, никогда не получатся истинные артистки. У вас будет все, когда вы запоете на большой сцене: слава, поклонники и так далее.

      — Я не тщеславна.

     — О, не спешите говорить такие слова! Вы еще войдете во вкус, уверяю вас. Стоит понюхать запах сцены и услышать шквал аплодисментов. Надеюсь, вас учили в детстве музыке?

    — Да. Мама очень хорошо играла на рояле. Я тоже иногда сажусь за инструмент. Дома у нас всегда было много пластинок.

      — А мне сказали…  Впрочем, это совсем не важно. — Барметова внимательно разглядывала Машу. — Хотя с вами мне хочется быть откровенной до конца. Так вот, мне сказали еще за несколько дней до экзамена, что вы якобы идете вне конкурса. И я приготовилась увидеть и услышать одну из тех, за которую потом краснеешь на каждом экзамене, но делаешь вид, что перед тобой будущая примадонна. Разумеется, это унизительно, я пробовала восставать и однажды наотрез отказалась взять к себе в класс чью-то доченьку. Ну и что из этого получилось? Да ничего из ряда вон выходящего. Разумеется, ее взял другой педагог, зато мое лучшее меццо зарубили на отборочном прослушивании на конкурс в Барселону. И я поняла, что плетью обуха не перешибешь. А вот вы запели «Я ли в поле да не травушкой была», и у меня мурашки по спине забегали.

        — Но у меня дома никто не знал, что я сдаю экзамены в консерваторию, — недоумевала Маша.

      — Ах, бросьте, Бога ради. Теперь это ровным счетом ничего не значит. Почаще бы встречались такие «блатники», как вы.

      — Прошу вас, говорите мне «ты». Ведь всем остальным студентам вы говорите «ты», а мне… — Маша вдруг широко улыбнулась. — И еще об одном вас прошу: не позволяйте мне расслабиться, ни на минуту, — сказала она уже серьезно. — Я должна наверстать то, что потеряла. Я обязательно наверстаю. Вот увидите.

 

 

 

       Маша расцвела за последние годы, хоть ее красота и воспринималась не сразу. На первый взгляд она могла показаться слишком худой, слишком грустной, слишком холодной. Но только на первый взгляд. После нескольких минут знакомства в нее влюблялись без оглядки, хоть она никому не обещала взаимности. И это тоже становилось ясно с самого первого взгляда и, очевидно, в немалой степени способствовало ее успеху у мужчин.

    С Димой у них установились довольно спокойные отношения, хоть Маша и спала в отдельной комнате. Иногда они занимались любовью, но Маша не испытывала при этом ни наслаждения, ни отвращения. Она жалела Диму, считала, что виновата перед ним. Да и сама порой чувствовала себя одинокой.

      Институт Маша закончила без натуги, и в дипломе оказалось довольно много «удов» — она питала стойкое отвращение к  общественным наукам. Всерьез увлеклась пением, посмотрев фильм «Полуночный поцелуй» с Марио Ланца. Не знала, с чего начать и, как это обычно случается, начала совсем не с того — стала брать уроки вокала у бывшей опереточной примадонны и чуть не загубила голос. Потом ее свели с сопрано из Большого театра, которая очень хотела получить участок земли в ближнем Подмосковье и потому нахваливала ее, давая попутно очень дельные жизненные советы, и лишь изредка профессиональные. Что касается последнего, Маша все хватала налету. Ее окрыляла лесть Миловидовой, хоть она и знала ей цену. Она занималась много и с энтузиазмом. Ночами слушала пластинки с записями великих опер в исполнении знаменитых певцов, незаметно выучив на память многие сопрановые партии. Навязчивой мечтой стало спеть Изольду Вагнера Увы, до этого было очень далеко. Но Маша не отчаивалась. Она с блеском прошла отборочное прослушивание в консерваторию. Имея на руках диплом другого вуза, Маша была освобождена от ненавистных марксистских дисциплин и отныне могла посвятить себя музыке.

     Ян редко появлялся в Москве. Он учился в мореходке, решив продолжить славную семейную традицию, что очень радовало капитана Лемешева. Он иногда звонил, но говорил очень мало, лишь скупо отвечая на вопросы Маши. Она сама никогда Лемешевым не звонила, чувствуя, что Амалия Альбертовна ее не любит и даже побаивается. Но она носила ее кольцо: рубиновый цветок в окружении трех листиков, покрытых мелкими бриллиантами росы. Таково было желание Яна.

     Николай Петрович  на глазах превратился в больного старика, тем не менее, продолжая тянуть лямку министра — перспектива пенсии страшила его своей неприкаянной пустотой. Он допоздна засиживался на работе, благо дел хватало всегда, безотказно ездил по командировкам. Выходные проводил на даче, куда Маша часто приезжала с маленьким Яном. Дедушка с внуком любили друг друга крепкой, доставляющей обоим много радостей любовью.

     

     

 

      Ян сидел в самом последнем ряду, прикрыв ладонью левую половину лица. Он старался не смотреть на сцену, но высокая тоненькая девушка в белом платье с распущенными по плечам волосами влекла его к себе как магнит. Она была его родной сестрой, и Ян не имел никакого права испытывать к ней те чувства, которые сейчас испытывал. Что это? Откуда на него свалилось? Как быть? Бороться с собой?..

      Он отнял от лица ладонь и посмотрел на сцену. Девушка пела романс Чайковского «То было раннею весной». Ему казалось, она смотрит на него, и он непроизвольно вобрал голову в плечи. Нет, Маша не должна знать, что он был на ее концерте. И что приезжал в Москву тоже.

        Однажды он приехал вот так же на день и бродил за ней по весенним московским улицам. Судя по всему, у Маши было хорошее настроение: она покупала пластинки, букетики фиалок и все время оглядывалась назад, при этом растерянно улыбаясь. Вероятно, чувствовала на себе его взгляд. Но она не могла узнать его: он надвинул на лоб шляпу и приклеил приобретенные в магазине ВТО смешные рыжие усы. Потом Маша зашла в «Метрополь» — в синем зале показывали «Римские  каникулы»  на английском языке. Он тоже купил билет, вошел в зал, когда уже погасили свет, и сел через ряд сзади и немного сбоку от Маши.

     Он смотрел не на экран, а на ее освещенный мельканием света и тени профиль. Поначалу она смеялась, потом погрустнела. Как вдруг обернулась, и он поспешил опустить голову. Ян видел «Римские каникулы» не один раз. Еще до того, как узнал Машу. Сейчас он поразился ее сходству с юной героиней Одри Хепберн. Но не внешнему — Маша, на его взгляд, была красивей. Этих двух молодых женщин роднила какая-то особая атмосфера романтичности, от которой можно было задохнуться. Ян задыхался. Он отдавал себе отчет в том, что любит Машу отнюдь не братской любовью. Нужно бороться, бороться с собой. Но он не хочет бороться — он хочет ее любить…

      Маша закончила петь. Раздался громкий всплеск аплодисментов. Ян попросил сидевшую рядом с ним девушку отдать певице букет — семнадцать больших кремовых роз, перевязанных красной лентой. Грузин, у которого он их купил, сказал: «Красный лента связывает два сэрдца». Взяв букет, Маша на мгновение погрузила в него лицо, поклонилась и послала в зал воздушный поцелуй. Объявили следующую певицу — это был классный вечер профессора Барметовой. Ян вышел в полутемное фойе и стал не спеша спускаться по мраморной лестнице. Погруженный в свои мысли, он не сразу услышал сзади себя быстрый стук каблучков по ступенькам. Его обхватили за шею нежные ласковые руки, ухо обожгло взволнованное горячее дыхание.

      — Ян, мой самый-самый родной!

    Они чуть было не упали с лестницы. У Маши возбужденно блестели глаза. Но где-то в самой их глубине все так же таилась печаль. Ян видел это как никогда отчетливо.

      — Как ты узнала, что я…

      — Еще до роз. Из зала шли бешеные токи. Почему ты не зашел ко мне за кулисы?

      — Я скоро уезжаю.

      — Я провожу тебя. Жди здесь, я мигом.

     Ян присел на скамью и облокотился о прохладную стену. У него бешено колотилось сердце. От прикосновения Маши взбунтовалась плоть, требуя того, что ей положено по праву сильной молодой плоти.

      Маша вернулась через пять минут. Она была в джинсах и свитере и подобрала волосы, сколов на затылке шпильками.

   — Сбежала. Сказала, что меня ждет возлюбленный. Ты не будешь ругать меня за то, что я назвала тебя своим возлюбленным?

      — Не буду. — Он вымученно улыбнулся. — Ты замечательно пела. Правда, я, как обычно, думал под музыку о своем.

      — И о чем же ты думал, мой любимый брат? Мне можно узнать?

      — Нельзя. Это очень личное.

      — Прости. — Маша в шутку надула губы. — Может, поедем ко мне? Димка в очередной командировке.

      — Поедем, — не совсем уверенно сказал Ян.

      — А тебе обязательно нужно уехать сегодня? — спросила Маша уже в такси.

      — Я дал себе слово.

      — Возьми его назад. Или лучше отдай мне.

      — Но я должен уехать, — упорствовал Ян.

      — Тебя кто-то ждет? — спросила Маша с какой-то неосознанной тревогой.

      — Никто не ждет. Но я, все-таки, наверное, поеду.

      — Странно и в высшей степени таинственно. Мой единственный брат тайком приезжает на концерт своей сестры, потом так же тайком пытается ускользнуть от нее и сбежать домой. — Маша рассмеялась. — Ян, а Ян, мне кажется, ты стал настоящим морским волком, который чурается и даже побаивается женщин.  Но ведь я — твоя сестра и…

      Она замолчала.

      Ян отвернулся к окну….

     Когда они оказались в темной прихожей, Маша приподнялась на пальчики и поцеловала Яна прямо в губы. Он схватил ее за плечи, горячо отозвавшись на поцелуй, потом оттолкнул от себя. Она взяла его за обе руки и снова притянула к себе.

      Они стояли обнявшись и прижавшись друг к другу, и Ян постепенно успокоился и расслабился. Плоть блаженствовала, словно уже вкусила удовольствий. «Сестра, сестра, — твердил он мысленно. — Что-то перепуталось в моей голове. Как хорошо, что она — моя сестра».

      — Ну вот, я тебя слегка приручила, мой волчонок, — прошептала Маша, и Яну почудились в ее голосе томные нотки. — Теперь пошли пить шампанское. Только я тебя никуда не отпущу. Я по тебе ужасно соскучилась…

      Он лег спать на диване в гостиной — это было его обычное место — и думал о ней, об ее отношениях с Димой. К нему он почему-то ее не ревновал. Ну, а вдруг у нее есть любовник? Ян стиснул кулаки и весь напрягся. Это может, очень даже может быть — ведь она не любит Диму. Это была бы настоящая катастрофа. А что если пойти и спросить у нее прямо сейчас: «У тебя есть любовник?»

      Он уже собрался спустить ноги, как вдруг услышал легкие шаги в коридоре.

      — Не спишь? — спросила шепотом Маша и подошла к его дивану. Она была в длинной ночной рубашке и босая.

      — Я думал о тебе.

      Она присела на краешек дивана и, нагнувшись к нему, спросила:

      — Только честно: что ты обо мне думал?

      — Есть ли у тебя любовник.

      Он с нетерпением и тревогой ждал ее ответа.

      — Есть. В данный момент я больше всех люблю Чайковского. И это истинная правда. Ревнуешь?

      — Очень.

      Он расхохотался и стал колотить пятками по дивану.

      — Ян…

      — Да?

      — Но ведь так, как я, жить нельзя. Правда?

      — Я… не понимаю тебя.

    — Понимаешь. — Она склонилась и поцеловала его в лоб. — Ты все понимаешь. Я хочу любить. Я не могу жить без любви. Это ненормально жить без любви. Ян, я умру без любви.

      «Люби меня!» — так и хотелось выкрикнуть ему.

    Она забралась с ногами на диван, и Ян прикрыл ее краешком одеяла — в комнате было прохладно. Странное дело, сейчас он не испытывал к ней того, что вроде бы должен испытывать нормальный молодой мужчина к сидящей совсем рядом красивой полуобнаженной женщине.

     — Я плохая мать, никудышная жена и, как оказалось, неблагодарная возлюбленная. Знаешь, Ян, я поняла, что еще никого не любила.

      Ян вдруг присвистнул. Ему захотелось вскочить и пройтись колесом по комнате. Но он не стал этого делать, потому что ему пришлось бы  потревожить Машу.

     — Не веришь? Я сама поняла это совсем недавно. То была никакая не первая любовь, а дремучее детство. Жажда любви. Фантазии под музыку. Словом, как хочешь назови, но только не любовь. А ты… любил когда-нибудь?

      — Не знаю. Однажды, очень давно, мне изменила девушка, на которой я собирался жениться. Это была моя школьная любовь и первая в жизни девушка. Мне было очень тяжело, и я сбежал, то есть уехал на Волгу. Мне казалось, я больше не смогу иметь дело ни с одной женщиной, но тут вдруг появилась Лидия.

      Ян тяжело вздохнул и заерзал на диване.

      — Это та самая цыганка? — догадалась Маша.  

     — Да. Мне…Понимаешь, когда я начинаю думать об этом, с моей головой творится что-то странное. Мне становится не по себе оттого, что я никак не могу разобраться в том, что случилось.

      — Может, в этом и не нужно разбираться?

      — Нет, я обязательно должен все понять. Когда ты рядом, я ничего не боюсь. По ночам мне часто снятся кошмары.

    — Если хочешь, расскажи мне о них. — Маша облокотилась спиной о согнутые в коленях ноги Яна и откинула назад голову. — Мне тоже снятся сны. Чаще всего Устинья.

      Они замолчали. Но вот Ян, наконец, заговорил:

     — Я помогал старушкам. Они жили как монашки в глуши. Лидия приблудилась к ним, кажется, за год до моего появления. Так мне сказала Перпетуя, с которой у нас  установились хорошие отношения. Лидия влюбилась в меня. Она казалась мне поначалу настоящей дикаркой, и я даже побаивался ее. Выяснилось, что она глухонемая. Мне нужно было рвать оттуда подметки, но случилось  так,  что мы с Лидией стали любовниками. Возможно, она меня околдовала, хоть я и не очень в это верю. Как бы там ни было, мне с ней было очень хорошо.

      Маша непроизвольно вздохнула, и это не укрылось от внимания Яна.

      Он молча взял сестру за руку.

      — Мне никогда не было по-настоящему хорошо. Так, как я себе это представляю, — сказала она.

     Сердце Яна сжалось и забилось очень быстро. Ему хотелось целовать Машу в губы, шею, волосы, хотелось прижаться головой к ее груди. Но вместо этого он поднес к губам ее горячую руку и нежно поцеловал.

      — Еще будет. Вот увидишь.

      — Рассказывай дальше, мой загадочный брат. Как выясняется, я совсем ничего о тебе не знаю.

      — Я догадывался, что они со мной что-то делают, — задумчиво продолжал Ян. — Понимаешь, лето было на исходе, мне нужно было возвращаться домой, а я все время откладывал. Потом все-таки собрал рюкзак и, ни с кем не попрощавшись, пошел на пристань. Лидия догнала меня в лесу. Она просила остаться, но я сказал, что родители давно сходят с ума и что мне нужно ехать. Я поклялся, что приеду на будущий год. Она вроде бы поверила, и мы даже поцеловались на прощание. Я приехал в Саратов, купил билет на поезд, который отходил через час. Пошел перекусить в закусочную напротив и вдруг увидел в окно Лидию. Она шла босиком по лужам, и ветер раздувал ее широкие юбки. Я выскочил на улицу и окликнул ее, но она даже не обернулась. Мне показалось, я услышал ее смех. Потом я сел в поезд, залез на верхнюю полку и заснул. Проснулся на каком-то полустанке, выглянул в окно. Светило солнце, и я отчетливо увидел на платформе Лидию. Как вдруг она спрыгнула вниз, на соседний путь. Тут же раздался рев  сирены электровоза, мчавшегося навстречу. Я высунулся в окно, чтобы предупредить Лидию об опасности, но даже рта не успел открыть. Электровоз с ревом промчался мимо. На путях лежала юбка Лидии. Кажется, она была в крови. Я дико закричал, поезд тронулся. Я попытался соскочить, но мои попутчики силой увели меня назад в купе и связали руки и ноги. Потом я пил водку, вино, еще какую-то гадость, кажется, плакал, пытался что-то рассказать. Они откровенно смеялись надо мной — ведь они, как я теперь понял, ничего не видели. Когда поезд пришел в Москву, один из них отвез меня к родственнице. Остальное тебе известно.

      — Если бы не эта цыганка, мы бы, наверное, так и не узнали друг друга, — сказала Маша. — Я ей очень благодарна. А ты?

      — Я ее боюсь, — неожиданно признался Ян. — Она часто приходит ко мне по ночам. Как-то, когда наше судно огибало мыс Доброй Надежды, я стоял на вахте и… Понимаешь, я отчетливо увидел ее на носу корабля. Она поманила меня к себе пальцем, и я послушно пошел, как собачонка на зов хозяина. А она тряхнула волосами и прыгнула за борт. Светила полная луна, и я отчетливо видел в ее свете брызги воды, поднявшиеся при  ее  погружении. Я смотрел на то место несколько минут, но она не вынырнула. Вода была прозрачная, и я видел тени глубоководных рыб. Ее не было в воде. — Ян поежился. — Я еще никому об этом не рассказывал. Сам боюсь в это поверить, но…

      — Не бойся ее. Я сумею тебя защитить, — сказала очень серьезно Маша. — Мой бедный, бедный Ян…

      Она наклонилась, положила голову к нему на грудь и свернулась калачиком. Он замер, боясь пошевелиться.

     …Когда Ян проснулся, в комнате было светло от солнца. Он глянул на часы. Двенадцать без семи минут. Ничего себе. Эту ночь он спал на редкость крепко и чувствовал себя бодрым и отдохнувшим.

    — Эй, лентяй-мореход, вставай пить кофе. — Маша впорхнула в комнату и остановилась возле дивана, безмятежно улыбаясь. Она была одета и причесана. — Мне скоро на урок. Если хочешь, можешь пойти со мной. Девчонки влюбятся в тебя все до единой, но я скажу, что у моего брата есть невеста. Красивая, как… свитезянка. — Она вдруг что-то вспомнила и нахмурилась. — Нет, лучше ты подождешь меня на скамейке возле памятника Чайковскому.

      — Мне пора домой, — не очень уверенно сказал Ян.

      — Уедешь вечером. И у меня снова начнутся будни. Не могут же праздники длиться вечно, правда?

      — Могут, − сказал Ян и пошлепал босиком в ванную.

     — Ты хочешь сказать, что наша жизнь должна быть сплошным праздником? — спросила из кухни Маша. — Но они тоже надоедают и вообще… — Она подняла голову и увидела стоявшего на пороге кухни Яна. — Да, мне нужно много страдать. Чтобы очиститься и через это очищение прийти наконец к настоящему празднику. — Она печально улыбнулась. — Глупо и банально, правда? Но последнее время я люблю себя в страданиях.

      Ян ничего не ответил. Он думал примерно так же, но никогда не говорил это вслух.

      — Ладно, пей кофе и пошли. После урока мы сходим… — Она задумалась на минуту, приложив к губам палец. — Ну да, мы сходим в кино. В «Повторном»  идет «Серенада большой любви». Если мне не изменяет память, ты тоже неравнодушен к Марио Ланца, верно?..

 

 

      Ян ждал ее на скамейке возле памятника Чайковскому. Над головой шумела цветущая сирень, мимо проносились машины, спешили куда-то люди. Его взгляд скользил поверх крыш домов. С тех пор он не раз бывал в том  переулке, но дом сломали, а на его месте построили современную кирпичную башню.

      Ян закрыл глаза и сразу увидел ту  Машу. Она шла по тротуару и смотрела вверх, на окно, возле которого он обычно дожидался ее возвращения. В свете уличного фонаря ее волосы казались золотыми, а лицо совсем детским. Мерзавец, убивший ее, расхаживает по улицам как ни в чем не бывало. Ян стиснул кулаки. «Мне отмщение, и Аз воздам», — вспомнил он и сказал вслух: «Нет, я не верю в это. Не верю». Он смотрел сквозь проносившиеся мимо машины и троллейбусы и думал о том, что непротивленческие теории выдуманы слабыми безвольными людьми себе в утешение. Человечество не готово и никогда не будет готово жить согласно подобным теориям. А этот маньяк может… Ян простонал и скрипнул зубами, подумав о том, что Маша ходит теми же улицами и переулками, которыми когда-то ходила ее мать, что она хрупка и беззащитна, эта девушка с длинными медово русыми волосами и грустными глазами. Мир жесток, мир опасен, он просто чудовищен, а она одна, совсем одна в большом городе. Он простонал еще громче и изо всей силы хватил кулаком по граниту лавки.

      — Что с вами, молодой человек? — услышал он над собой вежливый мужской голос.

      Ян поднял голову и увидел мужчину средних лет. На нем был элегантный плащ серебристого цвета и шляпа с широкими полями и плоской тульей. Мужчина говорил на чистейшем русском языке, но Ян безошибочно определил в нем иностранца.

      —  Я в порядке. Спасибо.

    — У вас было такое страдальческое выражение лица, словно вас… эээ… распинали на кресте, — сказал мужчина и улыбнулся, слегка приподняв кончики губ.

      — Я думал о том, что… мы все беззащитны в этом мире.

    — Особенно женщины, молодые красивые женщины, — подхватил мужчина. —Красота, мне кажется, просто вопиет о том, чтобы ее защитили. Наверное потому, что она есть лучшее творение Господа и ее существование вызывает ярость темных сил. Правда, я не верю ни в Бога, ни в черта, но размышлять о жизни с позиций верующего очень заманчиво. Ведь религия за многолетнюю историю своего существования накопила множество интересных аргументов и афоризмов. — Мужчина снова усмехнулся. — И я уверен в том, что только вере под силу укротить хаос, превратив его в некое подобие циркового льва. Простите мне мою многословность. Вы ждете девушку?

      Ян кивнул.

      Мужчина опустился рядом на скамью и спросил, внимательно глядя на Яна:

      — Если не секрет, как ее зовут?

      — Мария.

    Ян машинально взял предложенную мужчиной сигарету, и их взгляды на какую-то долю секунды встретились. Яну показалось, будто в темно зеленых глазах мужчины что-то дрогнуло.

      — Ма-рия, Ма-ша, — произнес по слогам мужчина. — Чудесное славянское имя. Есть чуть ли не во всех языках мира. Девушки с этим именем обычно очень романтичны. Это она?

    Мужчина восхищенно смотрел на только что вышедшую из подъезда Машу. Увидев Яна, Маша взмахнула рукой и мгновенно очутилась рядом.

     — Представляешь, Надежда очень довольна моим вчерашним выступлением. Говорит, что с таким усердием я в не слишком далеком будущем смогу петь в Большом или даже в Ла Скала. Она, конечно, загнула… Почему вы так пристально смотрите на меня? — вдруг спросила Маша у мужчины в серебристом плаще.

        — Извините. — Он привстал, приподнял шляпу и поклонился. — Мы только что говорили о вас с вашим… другом.

     — А я и не знала, что ты любишь сплетничать. — Маша в шутку ударила Яна по руке, потом внезапно обняла и прижалась щекой к его щеке. — А ведь я могла тебя не встретить… — тихо, словно разговаривая сама с собой, проговорила она. — Представляете, я могла его не встретить, — повторила она, обращаясь к мужчине.

      В ее глазах мелькнул самый настоящий страх.

      — Но вы его встретили, — сказал мужчина и встал. — Не буду вам мешать. Было очень приятно познакомиться.

      Он чуть ли не бегом бросился на противоположную сторону улицы, едва не угодив под троллейбус, помахал им оттуда рукой и зашагал в сторону Никитских Ворот.

     — Кого-то он мне напоминает, — сказала Маша и наморщила лоб. — Нет, не могу вспомнить. Ладно, Господь  с ним. Пошли в кино. Остаток дня я посвящаю тебе и Марио Ланца.

    …Потом они обедали в «Национале», сидя напротив за небольшим столиком возле окна. Их взгляды то и дело встречались, а однажды Маша протянула руку и накрыла ею лежавшую на столе ладонь Яна.

        — Угадай, о чем я сейчас подумала.

      — Сейчас угадаю. — Ян закрыл глаза и попытался сосредоточиться. — Ты подумала о том, что нам с тобой уже не прожить друг без друга. — Ян открыл глаза. — Угадал?

        — Почти. Ты помнишь древнегерманскую легенду о Зигмунде и Зиглинде?

      — Если не ошибаюсь, это были близнецы, разлученные в раннем детстве. Встретившись снова через много лет, они полюбили друг друга, и в результате этой любви родилась дева-воительница Валькирия.

        — Ты все перепутал, мой бедный Ян. Зиглинда родила Зигфрида, который потом полюбил и разбудил от сна эту самую деву-воительницу, некогда спасшую жизнь его матери. — Маша вздохнула. — Мечтаю спеть все женские партии в операх Вагнера. Но это так сложно. — Она вдруг стиснула руку Яна в своей, глядя ему в глаза, сказала: — Если бы я не знала, что ты мой брат, я бы наверняка в тебя влюбилась.

      Он осторожно высвободил свою руку и убрал ее под стол, ибо внезапно испытал сильнейшее желание и очень боялся выдать себя.

       — Ты споешь все, что захочешь. Потому что ты… очень целеустремленная.

    — Ты прав. Я поклялась любить только искусство. Представляешь, какая жертва? — Маша весело рассмеялась. — Особенно если учесть тот факт, что мне некого любить, кроме тебя.

      Ян отвернулся к окну, светившемуся прозрачными майскими сумерками. Маша обратила внимание, как бьется жилка на его левом виске.

      — Ян? — тихо окликнула она.

      Он вздрогнул и, не поворачивая головы, прошептал:

      — Я рад, что остался…

 

 

 

       Россия влекла Анджея Ковальского. Он негодовал на нее, как негодует мать на любимого ребенка, совершившего непростительно глупый поступок. И он ее жалел — все по той же аналогии с матерью и ее любимым чадом.

      Воспитанный на западноевропейской культуре, главным образом на немецком романтизме, на войне Анджей вдруг ощутил себя славянином, и его неудержимо потянуло ко всем славянскому, русскому в первую очередь.

      Немалую роль в этой любви сыграла Маша, которая стала для него живым воплощением русской женщины. Маша любила все русское и молча презирала советское. Анджею была близка подобная позиция, хотя за годы войны он значительно «полевел» и даже слегка «покраснел». Послевоенная нелегкая жизнь остудила его симпатии к коммунистам, но не остудила любви к России. Из романтика он постепенно превращался в скептика, подчас даже циника. Заметив вдруг в себе эту метаморфозу, ужаснулся, но уже было поздно что-либо изменить.

       Как и все эгоисты, Анджей привык любить себя и только через себя окружающий мир. Однако он не мог испытывать эту столь необходимую ему гармонию с самим собой и мирозданьем, запутавшись в паутине обмана. Нелегкая борьба за самое обычное выживание подточила запас его душевных сил. Никакого просвета впереди он не видел: социализм был могуч, беспощаден и незыблем. Он напоминал ему бесформенную бурую глыбу мавзолея, в котором томились миллионы человеческих душ, изо дня в день расхваливая и прославляя свою темницу. Русские сами выбрали себе такую судьбу, и он при всей своей любви к этому народу не хотел разделять его участь. Последней каплей, переполнившей его терпение, была неудачная попытка опубликовать роман, который он начал писать еще на фронте. Он начал переводить его втайне от всех на немецкий, который был для него почти родным языком. Русский вариант остался пылиться в коробке на веранде, немецкий же Анджей надежно спрятал в сарайчике казенного дома, занимаемого его другом, Николаем Петровичем Соломиным, в бытность его секретарства в райкоме партии.

      Анджей загодя продумал все детали своего бегства, которое мысленно называл отступлением. Да, он отступал от своих идеалов вечной любви, хоть и продолжал любить Машу, отступал от мечты получить именно в России статус честного художника-космополита во вселенском смысле этого слова. И еще он отступал, теперь уже осмысленно, от романтизма, того самого образа бытия и мышления, который считал в юности единственным выходом из трагикомедии под названием «жизнь».

      Итак, рукопись была спрятана в таком месте, куда можно было прийти практически в любое время суток — Николай Петрович дома только ночевал, а в сарайчик на отшибе не заглядывал месяцами. Анджей чуть ли не каждую минуту мысленно просил прощения у Маши, убеждая себя в том, что с ним-то она как раз и пропадет, а вот без него… Честно говоря, он очень рассчитывал на поддержку и участие Николая Петровича Соломина, который, как давно заметил Анджей, был к Маше неравнодушен. Ему же он препоручал мысленно и заботу о Машке маленькой. Что касается Устиньи, за нее он не волновался и почему-то был уверен в том, что увидит снова.

      Однако отступать следовало не просто, а так, как это делают романтики: загадочно, в бурю или дождь (в снег он уже уходил со сцены — Устиньиной), и еще так, чтобы его никто не разыскивал. Анджею не хотелось причинять боль обеим Машам и Устинье, а потому имитация самоубийства в реке, подкрепленная прощальным покаянным письмом к Маше, была им отвергнута. Анджей надеялся, что женщины, его три самые любимые женщины, не поверят до конца в его гибель. Он долго сочинял письмо Маше, но вместо этого написал записку Устинье, которая понимала его лучше всех и отнюдь не идеализировала. Пьяненький Николай  Петрович дремал в шалаше, когда Анджей оттолкнул от берега лодку, в которой оставил свою рубашку и туфли — запасная одежда и обувь были загодя спрятаны им в дупле старого тополя неподалеку. Потом крикнул «Прощай!» и что-то еще нечленораздельное и спрятался в зарослях. Он наблюдал оттуда, как Николай Петрович выскочил из шалаша и кинулся к реке.

      Во вспышках молнии он видел плясавшую на волнах метрах в десяти от берега лодку — их лодку. Николай Петрович бегал по берегу, вопя истошно: «Андрей! Андрей!». Потом из кустов появился какой-то мужик, бакенщик, кажется, за ним выскочил кто-то еще. Они спихнули в воду стоявший неподалеку большой баркас и в мгновение ока взяли на абордаж пустую лодку.

      Пошел дождь, и Анджей, углубившись в лес, постоял под каким-то раскидистым деревом. С его листьев ему на спину капали холодные капли, и он, путаясь в мокрых зарослях, добежал наконец до стога, где всего несколько дней назад они с Машей занимались любовью. Зарывшись в сено, крепко и сладко заснул. Наконец он был свободен.

      Проснувшись, бросился бегом к реке и уже зашел по пояс в ее прохладную после бури воду, чтобы плыть домой — он вдруг понял, что очень скучает по обеим Машам и Устинье, — но в последний момент раздумал, выскочил на берег и, обнаружив в шалаше оброненную Николаем Петровичем пачку «Казбека» и коробок со спичками, жадно закурил.  Он сел на поваленное дерево и вспомнил тягучую ветреную зиму, пылившуюся в ящике на веранде рукопись, которая наверняка не увидит в обозримом будущем света на языке оригинала, свое превращение в скептика и даже циника, встал и быстро зашагал прочь. На стволе тополя, который сохранил ему вещи, старательно вырезал перочинным ножом: «Здесь был Анджей. И будет всегда». Подумав, добавил еще три слова: «Я тебя люблю». Он не знал, к кому обращает их, ибо в тот момент думал о всех трех своих любимых женщинах. Надел рубаху и сапоги, закинул за плечо рюкзачок с кое-какими продуктами. Его знали в райцентре в лицо, а потому появляться там днем было ни к чему. Анджей извлек из тайника рукопись глубокой ночью. Она весила чуть ли не полпуда, ибо была написана на оберточной бумаге. Другой в этой чертовой глуши не оказалось.

      Через сутки Анджей Ковальский сел в областном центре на поезд, который увез его в Москву. Еще через две недели уже бродил по улицам Варшавы, где у него сохранились друзья и просто знакомые.

   Польша показалась ему провинцией — он невольно привык мыслить масштабами великой державы, которая принадлежала населявшему ее народу только формально. Однако необъятные просторы окрыляли душу. Польшу Анджей представлял себе неровным лоскутком суши, зажатым между востоком и западом. Его душа славянина принадлежала востоку, разум гражданина мира манил к себе запад. В особенности город любви и свободного творчества Париж.

     Родной  брат матери, Юзеф Потоцкий, один из дальних потомков тех самых Потоцких, чью фамилию обессмертил Фредерик Шопен, свалился как снег на голову откуда-то из-за границы. Он был холост, бездетен, богат и довольно скуп. Однако племянник сумел его чем-то тронуть или же заинтересовать. Как бы там ни было, уже через три недели Анджей с дядей ехали в купе пульмановского вагона в Вену. Дядя сумел разбогатеть во время войны на поставках продовольствия для армии союзников, к тому же ему досталось родительское наследство в виде счета в одном из швейцарских банков. Более того, пан Потоцкий собрался заняться издательской деятельностью, а потому Анджей оказался как нельзя кстати.

      — Мы откроем свои агентства в Вене и Париже. Учитывая твое знание нескольких цивилизованных языков, я сделаю тебя своей правой рукой, — сказал дядя на ломаном французском и, переходя на еще более ломаный немецкий, добавил: — Но о том, что ты воевал за коммунистов и прожил долгое время в своей тьмутаракани, распространяться не советую. — Окончательно вспотев от напряжения, он, наконец, перешел на польский. — Коммунисты сейчас не в моде. Видишь, что они сделали с нашей старой доброй матушкой Европой? Превратили ее в настоящее лоскутное одеяло. А все янки виноваты. — Дядя Юзеф чертыхнулся по-русски и, снова перейдя на польский, спросил у племянника: — Надеюсь, ты не разделяешь их сумасшедших взглядов?

      — Я люблю русских, — признался Анджей. — У меня были друзья среди коммунистов. Я даже считал одно время, что в их учении есть рациональное зерно. Но потом его зарыли в навоз и пустили топтаться свиней.

      Дядя Юзеф добродушно рассмеялся и похлопал племянника по плечу.

      — Сразу видно — интеллектуал. Помнится, ты и в детстве был гордостью семьи. Жена жива?

      — Она осталась в России.

      Анджей вздохнул, имея ввиду Машу, но в следующий момент понял, что дядя Юзеф спрашивает о Юстине.

   — Она у тебя разумная женщина. Такими нельзя нынче бросаться, — укоризненно заметил пан Потоцкий. — Тебе известно, что она еще до оккупации Вильно советскими войсками сумела спасти бòльшую часть денег и драгоценностей?

      — Ай да Юстина, ай да умница! — воскликнул Анджей и даже захлопал от радости в ладоши.

      — Но ты подожди радоваться, — остудил его дядя. — Она попросила меня положить все в банк в Цюрихе на имя вашего сына, Яна Франтишека Ковальского.

     — Ян погиб во время бомбежки в Вильно. Выходит, плакали наши денежки, — сказал Анджей, почему-то не чувствуя себя слишком расстроенным по этому поводу.

      — Да, это несколько затрудняет дело. Однако, поскольку ты и твоя жена являетесь его наследниками по прямой, можно раздобыть необходимые документы и…

      — Я разошелся с Юстиной, — неожиданно сказал Анджей. — У меня теперь другая жена. Русская. Но Юстина… Словом, я сохранил с ней дружеские отношения. Она очень привязалась к моей дочери от второго брака. Кстати, официально я с Юстиной не разводился, — вдруг вспомнил Анджей. Они… они живут все вместе — оба Маши и Юстина. И, кажется, любят друг друга.

      Дядя изумленно смотрел на племянника. Остался таким же легкомысленным, каким был всегда. Можно ли положиться на такого в делах?..

      — А ты не собираешься вызывать к себе Юстину или эту твою вторую жену? — осторожно спросил он.

      — Нет, — неожиданно для себя сказал Анджей. — Я уже перелистал последнюю страницу той книги. Читать ее во второй раз будет скучно. Да и карьерой пора заняться — мне уже за тридцать.

      — Ладно, я подумаю о счете в цюрихском банке, — пообещал дядя Юзеф. — Правда, эти чертовы швейцарцы ужасные бюрократы и буквоеды. Что касается твоего романа, то, как говорится, чем черт не шутит, пока Господь почивает. — Пан Потоцкий ободряюще улыбнулся Анджею. — Говоришь, он у тебя написан от руки? Что, в России даже пишущих машинок нету? Ну и занесла тебя нелегкая… Ладно, придется разориться на машинистку. Есть у меня один знакомый издатель с чутьем фокстерьера. Спросим у него совета. Ты очень стал похож на Беату, царство ей небесное. — Дядя Юзеф снял очки и вытер платочком повлажневшие глаза. — Думаю, вместе мы не пропадем. Тем более, что Польша еще не погибла.

 

 

 

      Анджею казалось, будто он заново родился на свет. На следующий день по приезде в Вену он купил кое-что из гардероба в стиле а ля Монмартр и отправился просто так бродить по городу, заходя по пути в книжные, цветочные и прочие магазины и не уставая поражаться изобилию красок.

      Жизнь в России даже внешне казалась ему теперь окрашенной в серые тона, хотя он знал в глубине души, что это не так. Но он умышленно не стал копаться в своей душе, решив пожить какое-то время ощущениями сугубо внешнего — физического — порядка. Сходил в дорогую парикмахерскую, где сделал маникюр и даже педикюр, пообедал в фешенебельном ресторане, в котором, согласно преданию, когда-то играл на скрипке сам король вальсов Иоганн Штраус, запив кровавый бифштекс хорошим красным вином. Вечером отправился в варьете.

    Его не возбуждал вид полуобнаженных женских тел, зато он жадно любовался ажурными чулками, бархатными подвязками и прочими атрибутами женского туалета, по которым истосковался его взгляд. После представления зашел в бар, выпил две рюмки коричного ликера и вдруг почувствовал, что ему нужна женщина. Благоухающая дорогими духами, в мягком кружевном белье, которое приятно ласкает пальцы. Пускай она будет обыкновенной проституткой — какая разница? Тем более, что он устал от любви и ему хочется обычного секса. Но только не заурядного, а чего-нибудь новенького, модного. Он безнадежно отстал, живя в своей далеко не романтической глуши.

      Такую женщину он и привел в свои апартаменты. От нее пахло «Шанелью» и дорогими сигаретами, а ее белье оказалось еще приятней на ощупь, чем Анджей мог себе вообразить.

      После войны в Европе вошел в моду оральный секс, который во времена юности Анджея даже в довольно распущенной студенческой среде считали извращением. Женщина была очень опытна, и Анджей быстро испытал оргазм, после которого в душе воцарилась глухая пустота. Он лежал на кровати и видел в открытую дверь ванной комнаты, как женщина полощет рот, чистит зубы, и чувствовал себя девушкой, потерявшей из любопытства невинность, а теперь горько скорбящей об утерянном. Анджей понимал, что отныне не сможет относиться к женщине так, как мечтал когда-то в своей мансарде, наполненной лунным светом и музыкой Листа. Как относился когда-то к  Маше. Даже его любовь к Юстине, которую он считал сугубо плотской и приземленной,  вдруг показалась возвышенной и поэтичной.

      

 

[1] Великая певица двадцатого столетия. Пела оперные партии сопрано и меццо-сопрано.