Женщина ушла, оставив после себя приторный запах дорогой пудры. Анджей спрятал голову под подушку и простонал. Потом незаметно заснул. Ему снилась река. Он стоял по пояс в ее воде, любуясь отражением старого дома. Когда он поднимал глаза вверх, пытаясь увидеть сам дом, ему закрывали их чем-то темным. И снова он видел на глади реки отчетливое отражение перевернутого крышей вниз дома, мог сосчитать стеклышки на веранде, дощечки на перилах балкона мансарды. Подняв глаза, опять очутился в кромешном мраке.

      Так продолжалось до самого утра. Вконец измученный своим странным бесконечно длинным сном, Анджей проснулся с головной болью. В дверь настойчиво стучали.

      Он вскочил, обернулся простыней и впустил дядю Юзефа.

      С того дня началось восхождение Анджея Ковальского по лестнице богатства и славы.

     Роман опубликовали. Он имел некоторый успех у критиков и определенной части публики, интересующейся Россией. Но поскольку уже началась так называемая холодная война, а он в своей книге не изображал коммунистов в виде чудовищ с огнедышащими пастями и куриными мозгами, роман не стал бестселлером и даже не был переведен на английский. Зато дела пана Потоцкого шли очень неплохо, и племянник, как ни странно, оказался толковым и расторопным малым. В некоторой степени сказалась положительно его известность в литературных кругах.

      Однако издательская текучка быстро опротивела Анджею. Да и дяде Юзефу не хватало фантазии и размаха.

      Как и следовало ожидать, банк в Цюрихе отказался выдать деньги и драгоценности, положенные на имя Яна Франтишека Ковальского, требуя соответствующие документы о смерти последнего. Первая попытка достать эти документы в Вильнюсе, куда Анджей поехал специально, тоже закончилась неудачей. Советская бюрократия оказалась непробиваемой. Какая-то чиновница-литовка твердила ему на ломаном русском, что сын мог вполне уцелеть и быть усыновленным каким-нибудь сердобольным семейством. При этом она оптимистично улыбалась и пыталась строить  молодому интересному иностранцу глазки, опушенные густо накрашенными ресницами.

      Если Ян жив, думал Анджей, выходя из мрачной советской конторы, ему эти деньги все равно не достанутся, поскольку он теперь не Ковальский, а кто-то другой. Значит, деньги не достанутся никому, а будут пущены в оборот, тем самым приумножая богатства и без того сытой, давно не нюхавшей пороха Швейцарии.

      На следующий день Анджей пришел в ту же контору с букетом цветов, коробкой каких-то отвратительно пахнущих, но самых дорогих по местным стандартам духов и одеколона и несколькими парами капроновых чулок. Он выложил эти подарки перед чиновницей, предварительно плотно прикрыв дверь в кабинет. А когда она раскрыла от изумления рот и попыталась покачать отрицательно головой, пригласил вечером в ресторан.

      Документ был готов через два дня и обошелся Анджею в не очень большое количество рублей и два скучных вечера в ресторане.

      — Вашей жены уже тоже, наверное, нет в живых? — спросила литовка, когда Анджей отвозил ее домой в такси. Документ, подтверждавший гибель Яна Франтишека Ковальского, лежал во внутреннем кармане его пиджака.

     Он почувствовал в ее голосе намек и невольно содрогнулся при мысли о том, что, как бы ни было противно идти на подвох подобного рода, все равно он в итоге на него пойдет. Что касается Юстины, то она вряд ли захочет снова разыскивать его по всему свету. Ведь у  нее теперь есть Машка.

      Разгадав его настроение, литовка пригласила своего богатого кавалера зайти домой выпить чашечку кофе со сливками и познакомиться с родителями. По невероятному стечению обстоятельств она жила в точно таком же доме, как тот, в котором он когда-то давно снимал мансарду. В Анджее что-то дрогнуло, когда он вошел в подъезд и стал подниматься по лестнице. Но он вспомнил проститутку, обучившую его оральному сексу, вспомнил других женщин, которые у него были потом и с которыми он занимался еще более мерзкими вещами. Он понял, что Анджей Ковальский из мансарды, наполненной лунным светом и музыкой Листа, умер очень давно, еще в России, и что оплакивать его смерть так же бессмысленно, как сокрушаться по поводу быстротечности юности. Выпив кофе со взбитыми сливками и поблагодарив литовку и ее родителей за гостеприимство, Анджей сказал, что придет к ней в контору завтра утром.

    Сумма оказалась неожиданно кругленькой. Анджей решил устроить себе небольшой отпуск и, сказав дяде адью с приветом, махнул в Америку. Он купил билет в первый класс и имел возможность общаться с представителями путешествующего на роскошном океанском лайнере высшего общества.

      В первый же вечер он напился в стельку в баре — от вынужденного безделья вдруг нахлынула тоска и воспоминания о прошлом. Когда-то он путешествовал в Америку с Юстиной, и хотя их  пребывание там было омрачено трагическим для его родины событием — разделом Польши между фашистами и коммунистами, — Анджей в ту пору не испытывал такой безысходной тоски. Он верил в то, что скоро Польша будет свободной, что он достигнет славы, что найдет в конце концов свой идеал женщины.

      И ничего не сбылось. Писатель из него не получился. И не только потому, что он не захотел потрафлять вкусам толпы — в нем вдруг замолчал тот беспокойный голос, который заставлял его брать ручку даже в годы войны. Тогда он еще наивно полагал, что только он, Анджей Ковальский, способен сказать людям ту правду, о которой они не знают и без которой не смогут жить дальше. Теперь он знал, что говорил им ложь и что люди прекрасно смогут обойтись без его книг.

     Он вспомнил холодный, заметенный снегом дом на берегу уснувшей реки, вспомнил чувство удовлетворения, которое испытывал, гася перед рассветом керосиновую лампу и придавливая чем-нибудь тяжелым исписанные карандашом листы, чтобы ими не шуршали мыши.

   Он пил шампанское, водку, коньяк, что-то еще, потом рыдал на плече у какой-то пожилой дамы, а поскольку он путешествовал первым классом, стюард чуть ли не на руках отнес его в каюту, раздел и уложил в постель.

      Анджей проснулся спустя несколько часов с головной болью и поплелся в бар выпить пива или хотя бы лимонада, но бар был закрыт, и все палубы опустели. Светила зеленоватая луна, окрашивая гладь океана в холодный мертвенно бледный цвет.

      Он сел в шезлонг на верхней палубе и закурил.

      — У вас не найдется сигареты? — спросил из полумрака женский голос. В соседнем шезлонге шевельнулась тень.

    Анджей протянул наугад пачку «Кента». В огоньке зажигалки он успел разглядеть лицо: довольно молодое, худое, с высокими острыми скулами. Бросились в глаза длинные, выхоленные пальцы женщины.

      — Мне тоже не спится, — сказала она на хорошем французском, но с легким акцентом. — Дело в том, что мне не хочется домой. Скучно жить из года в год так, как я живу. Я никого не люблю, меня тоже никто не любит. Но все почему-то притворяются, будто я им очень нужна. Я словно иду по тропинке и боюсь оглянуться назад, потому что, стоит это сделать, и вы увидите злобный оскал тех, кто только что вам улыбался. Вы никогда не испытывали подобного ощущения? Впрочем, не отвечайте на мой вопрос и даже, если можете, забудьте его. — Женщина тихо рассмеялась. — Меня понимал только мой брат, который погиб во время войны. Мы были близнецами.

      Женщина встала и подошла к поручням. Блеснули в лунном свете крупные бриллианты сережек. Она была сутуловата и куталась в меховое манто. Анджей вспомнил, что видел эту женщину во время обеда. Она сидела за капитанским столиком, а, следовательно, была важной персоной.

      Он поднялся с шезлонга и тоже подошел к поручням, стоя теперь совсем близко от женщины. Она вдруг повернулась к нему лицом и сказала:

      — Я весь вечер следила за тем, как ты накачиваешь  себя этой гадостью. И поняла: тебе нечем себя занять. Предлагаю заняться любовью. Не бойся, я не заставлю тебя делать то, чего ты не захочешь, — я уважаю наклонности своих партнеров. Пойдем ко мне. У меня самая роскошная каюта на этой старой калошине.

      Анджей опешил и промычал в ответ что-то нечленораздельное.

      — Идем или нет? — довольно грубо спросила женщина. — Если тебе этого хочется, зачем думать о каких-то приличиях и прочей дребедени? Самка выбирает самца или самец выбирает самку — что может быть проще? А все остальное обычная канитель.

    Через несколько минут они уже были в ее каюте. Женщина заперла дверь и щелкнула выключателем. Взгляду Анджея открылась картина роскошного беспорядка: вазы с цветами, раскрытые чемоданы, из которых струятся на пол шелка дорогих платьев и кружева нижнего белья, скомканная в кресле норковая шуба, свитера из ангоры и прочее. Каюта была огромной. Огромной была и кровать, покрытая шкурой леопарда.

     Женщина расстегнула крючки и пуговицы своего узкого шерстяного платья, и Анджей увидел, что под ним ничего нет, кроме узкой полоски пояса с длинными резинками.

     — Я не могу так сразу, — сказал он, чувствуя, что количество спиртного, выпитое им минувшим вечером, на какое-то время вывело его из строя в плане секса.

      — Разве я сказала, что хочу от тебя эту жалкую сморщенную штуковину, которая болтается в твоих штанах? — слегка раздраженно сказала женщина. Анджей увидел в ее руках желтый предмет, похожий на фаллос с ручкой у основания. — Раздевайся до пояса, — скомандовала она, и он покорно повиновался. — А теперь садись вот сюда. — Она похлопала ладонью рядом с собой. — Вот так. — Ее ноги вдруг оказались на его плечах, и он увидел то, от чего  зашевелился его было сникший друг. Женщина подпрыгнула, лежа на спине, и обхватила шею Анджея коленками. — Нравится то, что у меня между ног? Я, быть может, потом разрешу тебе сделать это самому, но сейчас…

      Она быстро убрала ноги  с его плеч, села на край кровати, спустив их на пол и широко расставив.

      — Держи. — Она вручила ему искусственный фаллос, который оказался довольно тяжелым. — Ты что, не знаешь, как это делается? Встань передо мной на колени и работай.

    Она стонала и покусывала губы, завалившись на кровать. Анджей двигал взад-вперед этим диковинным приспособлением и все больше распалялся. В конце концов он швырнул его на пол, стянул брюки вместе с трусами и овладел женщиной.

      — Меня зовут Сьюзен, — сказала женщина, когда они встретились за ланчем в зале ресторана. На ней было ярко сиреневое шелковое платье с глубоким вырезом и аметистовые бусы. Она уже не казалась Анджею вульгарной — просто она была очень раскована и совсем не думала о впечатлении, которое производила на других. — Я сказала капитану, что мы будем сидеть за отдельным столом. Я в тысячи раз богаче тебя, а потому шампанское и остальную выпивку буду заказывать я. У тебя красивое имя, но мне его трудно выговаривать.  Я буду звать тебя Эндрю. Надеюсь, тебя еще никто так не называл?

      Он покачал головой и усмехнулся.

      — А я буду звать тебя Сусанной. Даже если ты станешь возражать. Я тоже не люблю повторов. Сейчас мы с тобой будем пить апельсиновый сок, а потому плачу я. — Он рассмеялся, вспомнив, что сок подают бесплатно. — Ладно, в таком случае, я буду покупать тебе тоник и аспирин.

      В Нью-Йорке Сьюзен сняла роскошные апартаменты в “Waldorf Astoria” на Парк авеню, однако по прошествии двух ночей переселилась в отдельные, никак не объясняя этот поступок. Их дни проходили довольно однообразно: занятия любовью, долгие ланчи с шампанским в постели, дорогие магазины, где Сьюзен знали все и где она обязательно что-нибудь покупала, поздний обед в ресторане, снова постель.

     Анджей похудел, но физически чувствовал себя превосходно. Тоска его больше не посещала. Он обычно засыпал как убитый, не без иронии сравнивая себя с каменотесом, который, наработавшись за день физически, уже не в состоянии ни о чем думать.

      — Сегодня едем обедать к отцу, — сказала однажды Сьюзен. — Я хочу объявить о нашей помолвке. Только прошу тебя об одном: никогда не признавайся мне в любви — я все равно не поверю.

 

    Анджей сидел за изысканно сервированным столом на чопорном великосветском обеде, щурясь от яркого блеска бриллиантов на оголенных мощах далеко не молодых женщин. Очевидно в знак протеста против всего этого блеска, Сьюзен надела темно зеленое  платье из тяжелого шелка под самое горло и даже вынула из ушей серьги. Впрочем, ей определенно было наплевать на впечатление, какое она производила на этих людей. Она ни на шаг не отходила от Анджея, а однажды сказала так громко, что наверняка услышали окружающие:

       — Я постараюсь, чтобы мы не присутствовали на свадебном обеде. Меня тошнит от этих обезьяньих ужимок.

      Отец Сьюзен, мистер Тэлбот, был президентом крупного издательского концерна, о чем Анджей узнал только сейчас. Это открытие его в какой-то мере вдохновило: он все еще тешил себя надеждой пробиться на Олимп литературной славы. Мистер Тэлбот отнесся к Анджею благосклонно и, кажется, даже радовался предстоящему бракосочетанию.

      — Он уже смирился с тем, что я никогда не выйду замуж, — объяснила Сьюзен все так же громко и прямолинейно. — После гибели Тэда — мне было тогда двадцать два — я пыталась вскрыть себе вены, но меня спасли и упекли в комфортабельную психушку, где у меня было все, кроме свободы передвижения. Тэд и я — мы были не просто брат и сестра. Мы любили друг друга как любовники. Разумеется, родители не знали об этом, иначе бы засадили нас обоих на всю жизнь куда подальше.  Мы с Тэдом еще в детстве поклялись, что будем принадлежать только друг другу. Это так и было, пока его не убили. Потом со мной случилось что-то странное.  Мне вдруг стало хотеться переспать чуть ли не с каждым парнем, которого я видела. Сначала я сдерживала себя и очень страдала от этого, потом, когда поняла, что после смерти Тэда умерла и моя плоть тоже, а эта, новая, уже не моя, а совсем чужая, я перестала противиться своим желаниям. Я испробовала все. С женщинами мне не понравилось. Они привязываются к тебе после первой же ночи и потом скулят, как побитые собачонки. Мне не понравилось заниматься сексом втроем: кто-то всегда оказывался лишним, и это раздражало. Я познакомилась с одним гомиком, который научил меня пользоваться механическими предметами. Мы провели веселенькую недельку во Флориде, ублажая друг друга с помощью этих игрушек. Но у Стива оказался скверный характер, и нам пришлось расстаться. С тех пор я общалась только с голубыми: ни один мужчина не мог удовлетворить меня при помощи того, что дала ему природа, и это оказалось для меня страшным разочарованием. Я впервые в жизни ошиблась, приняв тебя за гея. Но это была сама судьба. Отец рад без памяти, что я выхожу замуж. Мать, будь она жива, наверняка бы позавидовала — она всегда недолюбливала меня и ревновала к Тэду. Нет, ты на него вовсе не похож, но ты умеешь сделать женщине хорошо и нее боишься быть в постели тем, кем хочешь. Я презираю наших мужчин, променявших свою мужскую силу на удовлетворение дурацкого тщеславия. Надеюсь, ты не страдаешь тщеславием?

       — Вот тут ты ошибаешься, Сусанна, — так же громко сказал Анджей. — Я бы ни за что не согласился на тебе жениться, если бы твой отец был не тем, кто он есть.

        — Но ведь ты узнал о том, кто он, всего час назад.

       — Но час и минуту назад я вряд ли бы принял твое предложение. А теперь вынужден ответить на него согласием. Если хочешь знать, я самый тщеславный мужчина  в мире. И ты, моя дорогая, здорово влипла, решив соединить свою жизнь с моей.

        — Но я почему-то совсем не жалею об этом, — сказала она тихо. —  Об одном жалею: что не встретила тебя раньше.

  

 

 

      Терзания, обычно раздирающие на части душу интеллигента-романтика, остались где-то в прошлом. Анджей вспоминал о них равнодушно, памятью стороннего наблюдателя. Да и само прошлое в лице когда-то любимых им женщин его больше не волновало. Иногда ему снилась Юстина. Маша не снилась никогда.

      Прошло полгода их семейной жизни, когда Сьюзен сказала:

      — Я забеременела. Раньше со мной этого никогда не случалось, хоть я и не предохранялась. Значит, вмешалась судьба. У тебя есть дети?

      — Дочь. Но я потерял с ней какую бы то ни было связь. Она живет в России.

      — Ты любил ту женщину, которая ее родила?

      — Да.

     — Значит, твоя дочь очень ранимое в эмоциональном плане существо. Наш сын будет совсем другим — мы не любим друг друга, не так ли?..

    Сьюзен родила близнецов — мальчика и девочку. Когда ей показали новорожденных, она надолго потеряла сознание. Очнувшись, потребовала, чтобы ей дали их покормить. Она наотрез отказалась видеть мужа и отца и после больницы поселилась с детьми в загородном особняке Тэлботов, в котором выросла. Она назвала близнецов Эдвард и Сьюзен. Позвонила как-то Анджею и сказала, что благодарна за все, за детей особенно, что все условия брачного контракта остаются в силе и так далее. Но только пускай он никогда не пытается искать встречи ни с ней, ни с детьми. Они будут Тэлботами, а не Ковальскими. И повесила трубку.

    Анджей купил в Нью-Йорке квартиру, ездил в «кадиллаке»  с шофером и обедал в фешенебельных ресторанах. К женщинам его не тянуло — он испытывал к ним нечто похожее на отвращения. И писать он больше не мог: собственная душа напоминала ему недавно опорожненный мусорный бак. Он отправился в Лас-Вегас, где в одну ночь проиграл двадцать тысяч долларов. Возможно, в следующий раз он проиграл бы еще больше, но поскользнулся утром в ванной комнате и сломал ногу.

      Оказавшись в больнице, он понял, что больше никому не нужен. Женщин, которые боролись за него, придавая ему в собственных глазах значимость и превращая его жизнь в увлекательное путешествие по стране любви, он бросил сам, испытав при этом минимум боли и страданий. Та, которая его не любила, но, повинуясь капризу, сделала своим мужем и подарила пожизненную свободу от заботы о куске хлеба, оставила сама, заставив страдать его самолюбие.

      Он лежал в стерильно белой, ни чем не пахнущей палате, за ним ухаживали люди, не испытывающие к нему никаких чувств, а лишь выполнявшие свой профессиональный долг, и невольно вспоминал больницу в Вильно с ее холодным туалетом в темном конце коридора, старенькие простыни, тараканов, Юстину… Увы, заплакать он не сумел.

     

 

      Мистер Тэлбот оказался отзывчивым человеком и предложил своему зятю место корреспондента в одной из газет его концерна. Анджей решил поехать на Ближний Восток — назревал конфликт из-за Суэцкого канала. Его репортажи с места событий пришлись Тэлботу по вкусу, его материалы о кубинской революции кое-кто был склонен считать прокоммунистическими, но Тэлбот счел их в высшей степени объективными.

      Как-то тесть пригласил его пообедать в «Форум двенадцати Цезарей», куда звал самых почетных гостей. Двенадцать знаменитых римских мужей, запечатленные в бронзе, мраморе и красках, мрачно взирали на посетителей. Анджей невольно поежился под их тяжелыми, почти тевтонскими взглядами.

       — Эти парни слишком серьезно относились к жизни и своей миссии в ней, верно? — сказал мистер Тэлбот, почувствовав настроение зятя. — Нам, американцам, есть чему у них поучиться. И в то же время я очень рад, что история нашей страны так коротка. Мне кажется, Европа давным-давно изнывает под бременем своего прошлого.  Что вы думаете по этому поводу, друг мой? Ведь вы, как-никак, европеец.

      — Я давно стал гражданином мира, а если говорит языком античных римлян, киником. Помните их девиз? «Мир свой ношу у пояса». — Анджей невесело усмехнулся. — Было время, когда я мечтал об этом.

         — Вы тогда жили в советской России, не так ли?

      — Да. И даже какое-то время был увлечен коммунистической идеей. Мне казалось, только коммунистическая Россия способна избавить мир от фашизма. Мне и сейчас кажется, что в их идее есть что-то молодое, здоровое и даже романтическое.

      — И полное отсутствие здравого смысла. — Тэлбот усмехнулся. — Но я всегда интересовался этой страной, пытаясь понять ее народ. Как вы думаете, русские достойны того, чтобы мы, американцы, их поняли?

        — Наверняка достойны. Да и коммунизм не вечен.

      — Я думаю примерно так же. — Тэлбот закурил сигарету и велел официанту принести кофе по-неаполитански. — Наша пресса, напуганная коммунизмом, о котором знает не больше, чем мы с вами о цивилизации инков, пропускает через специальный фильтр все сведения, поступающие из советской России.  Кстати, мы научились этому у Сталина. Но его давно нет, а нынешняя Россия заслуживает, как мне кажется, иного обращения. Вы согласны со мной?

       — Пожалуй, — сказал Анджей, отхлебывая обжигающе крепкий кофе.

    — Я симпатизировал Хрущеву, но он меня быстро разочаровал, — продолжал Тэлбот. − Я считал его практичным человеком, а он вознамерился догнать Америку. И даже перегнать. Как ни странно, русские, мне кажется, всерьез этому верят. А сами продолжают сажать себе на шею все новых нахлебников. Мне кажется, у русских слишком много нахлебников.

       — Польша никогда не была нахлебницей москалей, — вырвалось у Анджея. При этом его глаза недобро блеснули.

      Тэлбот откинулся на спинку кресла и рассмеялся.

      — Мне нравится слышать такие речи от вас, мой дорогой космополит. Это говорит о том, что беспристрастность ваших репортажей происходит не от бесстрастности души, а от большого мастерства и таланта. Признаться откровенно, я не склонен доверять людям без пристрастий. — Тэлбот достал из внутреннего кармана пиджака  конверт и протянул его Анджею. — Взгляните. Вам это может показаться интересным.

     Перед Анджеем оказались три фотографии. С одной улыбался кудрявый белокурый мальчик лет шести. У него были умные, немного грустные глаза и ямочка на подбородке. Анджей машинально коснулся пальцем своего подбородка — на нем была точно такая же ямочка.

       — Вы угадали, это ваш сын, — сказал Тэлбот, не спускавший глаз с зятя. — Посмотрите на следующую фотографию.

      Девочка была очень серьезна. Она надула свои пухленькие губки и, казалось, вот-вот расплачется.

      — Она похожа на мою старшую дочь, которая осталась в России.

      Анджей попытался подавить в себе вздох, что не ускользнуло от взгляда его тестя.

      — Мой друг, она выросла и наверняка забыла отца, а потому не стоит расстраиваться. Тем более, что впереди вас ждет очень интересная работа. Но сначала взгляните на следующее фото.

    Это была черно белая фотография. На ней еще совсем юная Сьюзен обнимала хрупкого кудрявого юношу, который застенчиво улыбался ей в ответ.

    — Они очень любили друг друга. Мне пришлось отправить Эдварда на фронт, хоть ему, как старшекурснику Йеля, полагалась отсрочка. Я не виню себя в его гибели. В Сью есть какая-то безудержность, которая пугает меня. К тому же она не признает никаких условностей. Эдвард был во всем покорен сестре. Я считаю, природа перепутала их пол. Надеюсь, мои внуки будут нормальными людьми.

     — Ваши внуки будут стопроцентными американцами. — Анджей вернул Тэлботу конверт с фотографиями. — У гражданина мира не должно быть не только национальности, но и потомства тоже. Вы это хотите сказать?

      — Мой друг, на этот раз вы ошиблись. — Тэлбот протянул руку и похлопал Анджея по плечу. — Я надеюсь на ваше участие в судьбе этих крошек. Я, как вы понимаете, не вечен, ну, а Сью… Кстати, она  сказала вам, что провела несколько лет в психиатрической лечебнице?

        — Она сказала, что на нее подействовала гибель брата.

      — Вероятно. — Тэлбот смотрел на бронзовых мужей над стойкой бара. — Я слышал, у Юлия Цезаря была эпилепсия. Надеюсь, в вашем роду все обстояло благополучно?

        — Я не интересовался моей родословной.

    — Вы производите впечатление вполне нормального человека. − Тэлбот сделал вид, что не обратил внимание на раздражение, прозвучавшее в ответе Анджея. — Сью превратилась в настоящую мужененавистницу. Боюсь, это уже начинает сказываться на детях. — Тэлбот вдруг посмотрел на Анджея испытующе и в упор. — Детям нужен отец. Настоящий. Родной по крови. Направляющий их каждую мысль и каждый шаг. Отец, который является примером для подражания. Вы бы могли им стать, если бы захотели.

       — Но Сьюзен…

      — Сьюзен неизлечимо больна. Несколько дней назад она хотела утопиться в бассейне и утопить обоих детей, — сказал Тэлбот, понизив голос до шепота. − К счастью, нянька заподозрила неладное, когда увидела, как она ведет их за руки в длинных белых рубашках. Полагаю, вам не безразлична судьба собственных детей, — сказал Тэлбот утвердительным тоном.

       Анджей задумался. Дети… Разве он вспоминал когда-нибудь о том, что у него есть дети?  Яна он совсем не помнит — его словно не было на свете. Он  искренне радовался рождению маленькой Машки, потому что в то время был безумно влюблен в ее мать. Все прошло, куда-то делось, забылось. Забылось ли?..

       — Я плохой отец. Я всегда был слишком занят собой.

      — Ценю вашу искренность. Если бы вы ответили иначе, я бы вряд ли вам поверил. — Он взглянул на часы и поднялся из-за стола. — Поехали. Думаю, они еще не спят.

 

 

 

      Теперь Анджей навещал детей каждый день. Он сидел в кресле на большой открытой террасе и смотрел, как его сын и дочь бегают друг за другом по мягкой коротко подстриженной траве газона или играют с большим добродушным ньюфаундлендом Тоби. Иногда мальчик подбегал к нему и говорил:

      — Daddy, Su and me want to go for a walk. Lets go to the forest or to the lake[1].

      Он вставал, спускался по широкой белой лестнице на лужайку. Мальчик с девочкой брали его за руки, и они втроем чинно брели по ровным гравиевым дорожкам в сосновую рощу или на берег лесного озера. Дети обычно не задавали ему никаких вопросов, и он молчал, погруженный в свои мысли.

      — Они к вам очень привязались, — сказал через какое-то время Тэлбот. — Няня говорит, что Сью, засыпая спрашивает всегда, приедет ли завтра папа. А Тэд хвалился вчера за ужином, что его папа самый известный репортер во всей Америке. Вам приятно это слышать?

       — Да, — не сразу ответил Анджей. — Но мне иногда кажется, что мое место мог бы занять любой другой мужчина.

      — Ах, мой друг, опять этот стриптиз собственной души. Мне кажется, это характерная славянская черта. — Тем не менее, Тэлбот был явно доволен его ответом. — В свое время я увлекался славянской литературой и обратил внимание на несколько существенных особенностей менталитета ваших соплеменников. Ну, например, вы очень любите сослагательное наклонение. Как будто верите в обратимость времени. Еще вы склонны анализировать свой каждый поступок и ругать себя  за то, что поступили именно так, а не иначе. Кажется, об этом писал еще Чехов. Мой друг, все случилось именно так, как случилось. Дети вас полюбили. Вы тоже скоро полюбите их, уверяю вас.

      — Но Сьюзен не захочет…

      — Забудьте о Сьюзен. Понимаю, вы боитесь привязаться к детям по той причине, что моя дочь может снова заставить вас исчезнуть из их поля зрения. Я это предусмотрел. Мой нотариус уже готовит бумаги, согласно которым после моей смерти вы становитесь их единственным опекуном. Что касается Сьюзен, может случиться так, что она уже никогда не выйдет из своего санатория.  Сьюзен сорок два года. Ее мать умерла в сорок четыре Последние двенадцать лет она провела в санатории. Будем уповать на Господа, что дети пойдут в вас.

      — Это очень большая ответственность. Смогу ли я оправдать ее? — пробормотал Анджей, который испытывал искренне теплые чувства к этому старику, с такой стойкостью переносящему семейные беды.

      — Я не собираюсь превращать вас в няньку. Вы будете заниматься тем же, чем занимались до сих пор. Но я прошу вас об одном. Собственно говоря, не прошу, а ставлю вам условие. — Серые глаза Тэлбота вдруг стали черными и колючими. — Я знаю, в России у вас остались жена и дочь. В случае вашей смерти они становятся вашими прямыми наследниками. Холодная война рано или поздно закончится, и наши страны снова станут союзниками. Мое завещание составлено таким образом, что после моей смерти все достанется моим внукам. Однако, пока вы живы, вы имеет право пользоваться значительной частью моего капитала. Я сделал это для того, чтобы вы не чувствовали себя обиженным и ущемленным. Обида порождает всевозможные комплексы, а отец моих внуков должен быть полноценным человеком. Короче, я хочу, чтобы вы изменили фамилию и, оказавшись в России, куда я вскоре попрошу вас поехать с особым заданием по, скажем так, наведению мостов, не искали встреч с вашими родственниками. Сколько теперь лет вашей дочери?

      — Она родилась в сорок пятом.

      — Насколько мне известно, когда вы покинули Россию, ей было столько же, сколько сейчас Сью, не так ли?

      — Маше было шесть лет. Но почему вы так боитесь…

    — Я ничего не боюсь. Я не хочу. Понятно вам? Я не запрещаю вам вступать в связи с женщинами. Мужчина в любой ситуации должен оставаться мужчиной.

      — Но моя фамилия уже всем известна. Я приобрел некоторую популярность в…

      — Вы приобретете ее в очередной раз. И очень быстро. С вашим талантом это будет совсем просто. Да и ваши коллеги в мгновение ока узнают Анджея Ковальского по его легкому блистательному стилю. Итак, мистер Эндрю Смит. Звучит замечательно.

 

 

      В свой первый приезд в Россию Анджей долго не решался пойти на квартиру Богдановых, даже обходил это место стороной. И дело было не только в том, что он опасался гнева Тэлбота, — он боялся самого себя. Его страх был многолик, причем, почти все эти лики были взаимоисключающими. Во-первых, он боялся увидеть Машу опустившейся и старой. Воспоминание о первой любви эгоисты склонны причислять к категории идеала, и хоть жизнь уже  излечила Анджея от идеализма, какая-то часть его существа осталась ранимой и уязвимой. Во-вторых, он боялся увидеть еще более красивую — блистательную — Машу, довольную своей нынешней жизнью и живущую любовью к достойному ее любви мужчине. Ну, а в третьих, он боялся, что она, все еще красивая и желанная, ждет его возвращения, хранит ему верность и готова упасть ему в объятья. Это последнее было похоже на сказку времен его романтической юности, и хоть он давно не верил в подобные сказки, тем не менее знал, что если сказка вдруг окажется не сказкой, он увлечется ею и бросит все. Но он на самом деле был сыт Россией по горло, и после Америки с ее комфортом и блеском здешняя жизнь казалась убогой и тусклой.

      Наконец, собравшись с силами и выпив в баре ресторана «Националь» изрядное количество водки, Анджей направился в знакомый переулок. Дом был обнесен забором, и в нем уже определенно никто не жил. Он дал рабочему в спецовке пятьдесят рублей, и тот разрешил подняться в квартиру на третьем этаже.

      — Они не берут вещи, — сказал рабочий. — Наверное, очень богатые люди. Вы что, жили тут раньше?

      Анджей молча кивнул.

      Рабочий ушел, оставив открытой дверь на лестничную площадку.

      Анджей приблизился к роялю, прикрытому старой скатертью, которую узнал по узору, взял несколько нот.

     Рояль был расстроен вдрызг, но Анджей слышал чистые певучие звуки.  Он придвинул грязную табуретку и заиграл Un Sospiro. Он уже много лет не садился за инструмент, и пальцы не слушались его, но он упорно заставлял их двигаться в том темпе, какой требовала музыка.

      Он с грохотом захлопнул крышку рояля и сказал вслух:

      — Этого не нужно было делать. Этого не нужно было делать…

    Он посмотрел на свои дрожащие руки и быстро спрятал их в карман пиджака. Рабочий, который, вероятно, уже давно стоял на пороге комнаты, спросил:

      — Может, вы заберете рояль?

      — Мне его некуда поставить, — сказал Анджей и добавил вдруг: — У меня нет своего дома, понимаете?

      Рабочий недоверчиво смотрел на хорошо, слишком хорошо, одетого мужчину.

      — Понятно. Я бы сам его взял, да как-то неудобно. И у меня всего две маленькие комнатки.

      — Спасибо.

      Анджей протиснулся мимо рабочего в дверь, сбежал по лестнице и поспешил выйти на улицу Горького.

      Она была теперь совсем не та, что двадцать лет назад, когда они с Машей ходили по ней в редакцию. И все-таки это была та самая улица. В справочном бюро у здания редакции он написал на выданном ему бланке-заявке: «Мария Сергеевна Соломина, в девичестве Богданова. Год рождения 1925. 7 ноября». Почему-то он был убежден в том, что Маша вышла замуж за Соломина и давно переехала жить в Москву.

      Когда он увидел вместо нее Юстину, то в первый момент испытал облегчение, а потом разочарование. Нет, он не верил в то, что Юстина могла убить Машу и занять ее место. Как не поверил и в то, что Юстина разлюбила его. Услышав о страшной гибели Маши, почувствовал, как  сердце сдавило стальным обручем и стало нечем дышать. Он увидел ее в том старом доме у реки: длинный старенький халат развевается на две стороны, обнажая острые коленки, волосы летят следом золотистым облаком. Это видение относилось к тем временам, когда Юстины еще не было в их доме. Помнится, он догонял ее, хватал за руку… Под халатом было нежное шелковистое тело — кончики его пальцев по сей день хранили воспоминание о нем… Он не успел до конца осознать известие о гибели Маши, когда Юстина вдруг сообщила, что жив их Ян. Самое главное, он сразу же в это поверил, но, вспомнив условие своего договора с Тэлботом, решил убедить себя в обратном. Иначе все летело в тартарары, и нужно было начинать с нуля. На это уже не оставалось сил.

      Он вышел от Юстина пошатываясь и думая лишь об одном: поскорее бы добраться до какого-нибудь бара или ресторана. Машинально поднял руку. Такси довезло его до «Метрополя», где он остановился. Он купил в баре бутылку виски и два апельсина, но, поднявшись к себе, передумал пить. Сел за пишущую машинку и за ночь написал большую статью о своих впечатлениях, где прошлое переплелось с настоящим. Утром он передал ее по телефону в Нью-Йорк. Вечером вылетел авиарейсом в Париж.

        Тэлбот остался доволен. Дети встретили его радостно, обрадовавшись русским матрешкам и балалайкам.

      — Дорогой Эндрю, я хочу, чтобы вы начали обучать их русскому языку, — сказал тесть, когда они обедали вдвоем в большой мрачной столовой. — Но для этого, думаю, вам следует переселиться сюда. Можете занять северное крыло — там есть отдельный выход и подъездная дорога. Надеюсь, и мне иной раз выпадет удовольствие обедать в вашем обществе. Люблю умных тонких собеседников, которые почти перевелись в последнее время. Увы, технический прогресс обратно пропорционален прогрессу интеллектуальному, под которым я подразумеваю гуманитарную сторону развития. В этом отношении русские находятся в более выгодном положении, не так ли? Хотя их быт, как я понял из вашей статьи, очень нелегок. Что ж, трудности рождают сильные характеры. Вы не знаете, как живет ваша прежняя семья?

    Тэлбот смотрел на Анджея абсолютно индифферентным взглядом, и он понял, что тестю многое известно о его передвижениях по Москве.

         — Моя прежняя жена вышла замуж за важного чиновника. Дочь, кажется, уже тоже замужем. Я ее не видел.

      — Хорошие новости. — Тэлбот довольно усмехнулся. — Отдыхайте и набирайтесь сил. Да, мне стало известно, что несколько лет назад вы опубликовали в Вене свой роман. Говорят, он произвел впечатление. Почему бы вам не продолжить ваши литературные занятия?

        — Не знаю, получится ли. Уж слишком много я пережил и… потерял.

      — Но ведь только творчество и способно восполнить эти потери, — изрек Тэлбот со знанием дела. — Жизнь — скупая старая леди, сидящая на сундуке с несметными богатствами. Именно так я представлял ее себе в молодости…

      Через несколько дней Анджей переехал в северное крыло особняка. Здесь было тихо, как в деревне. Он выбрал для кабинета большую мрачную комнату, обшитую дубовыми панелями. Из окна открывался вид на сосновую рощу, куда он ходил гулять с детьми. В его квартире на Парк авеню теперь пахло пылью и затхлостью нежилого помещения, но он не собирался ее продавать. Сесть за стол и сразу начать писать роман он не мог — слишком много накопилось материала. Следовало разобрать его по полочкам и начать осмысливать. Его вдруг перестала интересовать политика: она была футбольным мячом, который он гонял по полю, чтобы размять мускулы и не потерять форму. О любви он думал с горечью и сожалением, считая ее предметом слишком хрупким, неспособным противостоять жизненным неурядицам. Время исповеди еще, видимо, не наступило, да и он, Анджей Ковальский, а теперь Эндрю Смит, в отличие от Альфреда Мюссе[2], не считал себя сыном века.

        Американская жизнь оставалась для него если и не чуждой, то наверняка чужой. Свою родную Польшу он так и не успел полюбить разумом, хотя, как почти каждый истинный поляк, боготворил душой. Оставалась Россия. Он не кривил душой, когда говорил, что сыт ею по горло, но она все равно продолжала притягивать его к  себе. Он знал и понимал русских гораздо лучше, чем знал и понимал американцев.

      Он прожил несколько месяцев затворником, проводя почтив все время в своем кабинете окнами на сосновую рощу. За этот срок успел привязаться к детям, к мальчику в особенности. Он рассказывал ему о войне, которую описывал через восприятие человека, желавшего во что бы то ни стало выжить и ради этого готового на предательство и героизм. Это он пытался описать в романе.

      Началась война во Вьетнаме, всколыхнувшая в Америке волну патриотизма. Анджей понял, что его роман не поймут, и сжег написанное в камине. Его вдруг потянуло туда, где сейчас было горячее всего и где жизнь воспринималась совсем иначе, чем в стране, рекламирующей на каждом углу жевательную резинку, противозачаточные средства и сигареты.

      Он сказал об этом тестю.

      — Мой дорогой Эндрю, вы поедете туда, но с одним условием. — Тэлбот протянул к камину ноги в тапочках из оленьей кожи. За последние полгода он здорово сдал и теперь производил впечатление настоящего старика. — Оно состоит в следующем: вы возвращаетесь из этого ада живым. Можете мне это пообещать?

      Он внимательно посмотрел на зятя.

      — Разве я похож на самоубийцу? — Анджей нервно рассмеялся. — Да и я, кажется, на самом деле привязался к детям.

      — Знаю. Запомните одно: Вьетнам — это та большая глупость, единственная польза которой для Америки заключается в том, что мы еще сильней почувствуем себя единой нацией. Именно это произошло с русскими после войны с Гитлером. Поезжайте и постарайтесь, как всегда, остаться сторонним наблюдателем.

    …Он заболел во Вьетнаме лихорадкой, и его, полуживого, доставили в военный госпиталь на Гуаме. Врачи отчаянно боролись за его жизнь, а он, приходя в сознание, мечтал об одном — умереть. То, что он видел на этой войне, не просто потрясло, а заставило возненавидеть хомо сапиенс образца середины двадцатого столетия. Перед глазами стояли пылающие призрачным оранжевым пламенем джунгли и горящие на лету птицы. В бреду преследовал один и тот же кошмар: он убегает от зловещей черной тени вертолета, после которой остается покрытая пеплом земля. Когда угроза для жизни миновала, его транспортировали на военно-санитарном самолете в Америку. Тэлбот встречал Анджея в аэропорту и, целуя в давно не бритую ввалившуюся щеку, прослезился.

      — Сынок… — Ему изменил голос. — Я не должен был пускать тебя в эту преисподнюю. Прости меня, старого дурака.

      …Жизнь в большом старом особняке шла своим чередом. Дети теперь учились в пансионе и домой приезжали только на каникулы. Придя в себя, Анджей запил и проводил много времени в свой холостяцкой квартире на Парк Авеню. Он не прикасался к пишущей машинке и часто проводил время в объятьях шлюх. Занятия сексом притупляли рассудок.

      Почему-то снова потянуло в Россию.

 

 

      Ведомству Павловского было известно о появлении в Москве Анджея Ковальского весной шестьдесят четвертого года. Выявление иностранных граждан и слежка за ними было одной из важнейших задач возглавляемого им отдела в КГБ. Самому Павловскому было известно и то, кто такой Анджей Ковальский.

      Оттепель близилась к концу, но она еще не закончилась, и помешать американскому журналисту передвигаться свободно по Москве не смог бы даже сам председатель КГБ.  Более того, Павловскому было известно, что Ковальский посетил Устинью, то есть Марью Сергеевну Соломину, и, выйдя от нее, поймал такси, которое отвезло его в «Метрополь». Как доложили Павловскому, «объект» купил в баре бутылку виски «Белая лошадь» и два апельсина, после чего поднялся в свой номер. Разумеется, его телефон прослушивался, и продиктованная им нью-йоркской стенографистке статья была записана на пленку и очень точно — построчно — переведена. Павловскому человеку она понравилась. Однако Павловский политик чувствовал приближение политической зимы и знал, что эта статья за океаном погоды не сделает. Тем более что доброжелательность Ковальского по отношению к Советскому Союзу носила человеческий, а не идеологический характер. В стране к тому времени уже достаточно окрепли новые политические силы, желавшие как можно скорей прикрыть узкий коридор общения между двумя соперничающими за мировое господство державами.

      Следующий приезд Анджея в Россию совпал со значительным похолоданием в отношениях между Востоком и Западом, чему отчасти были виной советские танки в Праге. Однако в этот раз Ковальский, то есть Смит, остался почти без внимания КГБ, который трясло от постоянных чисток. Павловский, уцелевший чудом осенью шестьдесят четвертого, доживал на своем посту последние дни. Разумеется, ему было не до какого-то там мистера Смита, а потому за Анджеем следили вяло и без интереса. Квартиру ему сдавала сотрудница КГБ. Она не любила нынешнее руководство, которое обошло ее с кое-какими благами. Жила она в основном на даче — отец был отставным генералом. Анджей хозяйничал в роскошной по московским меркам трехкомнатной квартире, забитой хрусталем, антиквариатом и до сих пор хранящей запах кошачьей мочи, хотя оба кота давно переселились на дачу. Хозяйка благоволила к нему, хоть он и сделал вид, что не понимает ее довольно откровенных приглашений к интиму. Правда, она могла в любой момент нагрянуть без предупреждения, но у Анджея была 

 

[1] Папа, я и Сью хотим погулять. Давай пойдем в лес или на озеро.

[2] Французский писатель и поэт середины девятнадцатого столетия, автор известного романа «Исповедь сына века».