отдельная комната с собственным туалетом, душем и видом на уютный московский дворик времен их с Машей любви. Конечно, в гостинице было бы удобней в смысле некоторых свобод, но он не выносил бардачной атмосферы гостиницы, тем более, советской, с ее, мягко выражаясь, ненавязчивым сервисом.

      В тот весенний день после разговора с Машей и Яном он почти бегом вернулся к себе домой, задернул плотные шторы и лег на диван. Нет, так нельзя, уговаривал он себя. Можно сойти с ума. И всему виной роман, который он сейчас пишет. Не может начаться с самого начала действие, если одного из действующих лиц уже нет в живых. Но зато есть девушка из его нового романа — Елена, Елуся, — которую он, оказывается, сам того не подозревая,  почти целиком списывает с Маши. Вчера он увидел ее, Елусю, в толпе возле Большого Театра и долго шел следом. Из-за нее он и попал на тот концерт, в котором пела Маша. Он сидел рядом с той девушкой, за которой шел, а в антракте даже сумел с ней познакомиться, что оказалось роковой ошибкой. Это была не его Елуся, а жеманная московская барышня, которая, разговаривая, водила по сторонам глазами, как бы высматривая более подходящий объект для знакомства.

      Со сцены Маша показалась Анджею серьезной и даже скованной. Но пела она замечательно. Его Елуся тоже поет… Он ушел с концерта, думая о том, что слишком отождествляет себя со своим героем, чего делать нельзя — это может завести в тупик, из которого нет выхода. Он должен написать этот роман. Это его последняя надежда.

      Москва настраивалась на романтический лад: здесь было столько красивых улыбчивых девушек, которые вечерами заполняли улицы и бульвары, словно нарочно дразня мужчин. В Нью-Йорке по улицам главным образом расхаживали проститутки, нищие и чернокожие. Красивые девушки предпочитали смотреть на мужчин из окон автомобилей.

      Ночью он пил кофе и работал. Проснулся поздно, принял ванну и почему-то заспешил к консерватории. И вот теперь не знает, как быть… Если он не ослышался, ее зовут Маша… Нет, он не мог ослышаться. Она безумно влюблена в того красивого загорелого парня с умным и немного грустным взглядом темно зеленых глаз.

      Он сел на скамью возле памятника Чайковскому таким образом, чтобы видеть подъезд, из которого вчера вышла эта девушка. Он должен, должен дождаться ее, хоть и не знает — зачем. Что он ей скажет? Она совсем ребенок: наивные глаза и ни тени кокетства. Во второй раз в жизни встречает он женщину, абсолютно лишенную кокетства. И снова в Москве. Совсем рядом от того места, где когда-то жила его богданка.

      Маша вышла через полтора часа с каким-то парнем, но тут же распрощалась с ним, быстро перешла через дорогу и свернула в переулок. Анджей встал со скамьи не сразу, а когда девушка должна была вот-вот скрыться за углом кривого московского переулка.

      Он устремился следом, вдруг испугавшись потерять ее навсегда. Он слышал стук ее каблучков по асфальту. В его ритме чудилось что-то давно знакомое, родное…

      Его внесло потоком воздуха в распахнутые врата церкви. Это был православный храм. Маленьким мальчиком он ходил с отцом и матерью слушать воскресную мессу. С тех пор в церкви не был, если не считать ту часовню не то в Галиции, не то в Бесарабии, где вдруг упал на колени перед распятием и разрыдался. Вера в Бога — прибежище для слабых, считал Анджей Ковальский еще в ранней юности. У него был свой бог, которого он сотворил специально  и только для себя из духа и материи всего прекрасного, что есть на свете. Материалом служило и тело женщины, и природа, и музыка, и литература, и его ощущение собственного «я» в этом мире — «я» влюбленного в себя эгоиста.

      Он успел себя разлюбить. Это случилось не сразу. Он не знает толком — когда. Разлюбив, потерял вкус к жизни, творчеству, любви. Приехав в этот раз в Москву, ухватился, словно за спасительную соломинку, за воспоминания о минувшем. Но это были воспоминания, сдобренные изрядной долей иронии и даже цинизма.

      Он знал, что циник не способен написать истинный шедевр на все времена, который он все еще хотел написать. Интуитивно понял почти мгновенно, что эта девушка может помочь ему излечиться от цинизма.

      Она стояла на коленях перед большой иконой Богородицы с зажженной свечой в руке. Он любовался ею издали, не зная, что с ним происходит. С ним явно что-то происходило, и это взволновало его. Он почувствовал в какой-то момент, как вдруг повлажнели глаза, и усмехнулся. Слезы циника похожи на серную кислоту, подумал он.

      Девушка поднялась с колен и вышла из церкви, не оглядываясь, пошла в сторону улицы Горького. Он догнал ее возле Дома композиторов, тихо окликнул по имени. Она обернулась, и он был очарован мягким сиянием больших темно зеленых глаз.

      — Извините, но мы, кажется, знакомы, — сказал он и слегка поклонился. — Вас зовут Маша, не так ли?

      Он не без удовольствия во второй раз произнес это имя вслух.

      Она узнала его и улыбнулась, невольно вспомнив Яна и вчерашний счастливый день.

      — Если позволите, я вас немного провожу. Не бойтесь, я вовсе не собираюсь навязываться вам в поклонники. Просто мне хорошо рядом с вами.

      — Пожалуйста.

      Она снова улыбнулась ему.

      Он взял ее под руку, и она совсем не удивилась этому.

      — Вы молились за вашего… суженого. Кажется, это так называется по-русски? Что вы просили у Девы Марии?

      — Я просила, чтобы Она хранила его. Я слышала, Богородица покровительствует тем, кто в море.

      — Он моряк?

     — Да. Только он не… — Маша собралась было объяснить этому симпатичному незнакомцу, что Ян ей не суженый, а родной брат, но в последний момент почему-то передумала. — Он уходит завтра в дальнее плавание. Я теперь не скоро увижу его.

      Она вздохнула.

      Он слегка сжал ее локоть. Ему стало искренне жаль эту девушку, надолго разлученную с возлюбленным.

  — Давайте выпьем где-нибудь кофе. Если, конечно, вы не боитесь показываться в общественных местах с иностранцами.

      — Не боюсь.

     — Тогда пошли в «Националь». Там, по крайней мере, за нами будут наблюдать капитаны и майоры, а не всякая шан-тра-па. Я правильно произнес это смешное русское слово? — Анджей рассмеялся. Маше почудились знакомые интонации в его смехе, она нахмурила брови, что-то припоминая. Но ниточка, за которую она было ухватилась, оборвалась. — Думаю, мне пора представиться. Эндрю Смит, писатель, журналист, бездельник, состоятельный американец и так далее.

     — Но почему вы так здорово говорите по-русски? Почти без акцента? — спросила Маша, пытливо вглядываясь в его лицо.

    — О, это долгая и грустная история. Быть может, когда-нибудь я расскажу вам ее. Либо подарю роман, в котором пытаюсь ее описать. Love story[1], необычная своей обычностью и заурядностью, тем не менее, оказавшая влияние на всю мою дальнейшую судьбу. Боюсь только, у меня нет склонности к автобиографическому жанру, и вам придется читать между строк. Маша, Мария, — сказал он и почему-то смутился. — Так зовут мою героиню. Я понял, что мне никуда не уйти от этого имени после того, как я увидел вас.

      …Отныне, выходя из подъезда консерватории, Маша всегда искала его глазами и сразу находила. Он поднимался ей навстречу, они бродили переулками, заходили куда-нибудь выпить кофе.

      Они давно перешли на «ты», часто разговаривали по-английски. Это когда то либо иное понятие легче было выразить по-английски. Темой их разговоров почти всегда было искусство и, прежде всего, музыка. У них оказались схожие вкусы и привязанности, правда, разница в возрасте придавала им различные оттенки, и это тоже было интересно обоим. Своей личной жизни Маша в разговоре не касалась. Сказала, что у нее есть муж и сын. Потом призналась не без смущения, что с недавних пор первое место в ее жизни занимает не семья, а ее пение.

      — Это говорит о том, что тебе суждено достичь больших успехов на поприще искусства. Зато в жизни ты останешься неприкаянной. Середины не бывает, — заметил Анджей. — Ни один даже самый тонкий и любящий мужчина не захочет смириться с тем, что его любимая женщина не отдает ему себя целиком. Увы, мы неизлечимые эгоисты.

       — Знаю. Ну и пускай. Было время, когда я считала смыслом жизни любовь.

     — Теперь ты больше так не считаешь, — сказал Анджей утвердительно. — Но тот парень, который ждал тебя в день нашего знакомства возле памятника Чайковскому, любовь считает единственным смыслом этой жизни. Я понял это по тому, как он смотрел на тебя.

   Маша промолчала. Ей не хотелось говорить о Яне с этим американцем. Ян сейчас в открытом море, а она где-то прочитала, что о моряках, которые в плавании, нельзя говорить вслух. И Маша верила безоговорочно в то, что прочитала, — ведь это касалось Яна.

      — Скажи честно, а ты бы ревновал свою женщину к сцене?

      Маша повернула голову и посмотрела ему в глаза.

      — Да. Если бы ею была ты, — неожиданно для себя сказал Анджей.

 

 

    В тот вечер он застал дома Лелю, свою квартирную хозяйку. Она сидела на кухне с хипповатым мужчиной неопределенного возраста. На столе стояла наполовину пустая бутылка коньяка, рюмки, ваза с фруктами.

      Мужчина привстал, коротко пожав Анджею руку, буркнул при этом: «Сутягин», — и, кашлянув в кулак, опустился на табуретку.

     — Этой мой друг детства, — пояснила Леля, кокетливо поводя покрытыми шелковой шалью плечами. — Любит хороший коньяк, живопись, антиквариат…

        — И красивых женщин, — закончил фразу Сутягин. — Мистер э…

        — Зовите меня Эндрю, — сказал Анджей.

        — Вы говорите по-русски лучше меня, — изумился Сутягин.

        — В этом нет ничего удивительного: его заслало сюда ЦРУ, — сказала изрядно подвыпившая Леля и положила голову Анджею на плечо. — Но он свой в доску. Я на него постукиваю, куда надо, а он меня за это даже не хочет отблагодарить. Эндрю, может, ты, того, гей, а?

      — В некотором роде, — сказал Анджей и сделал большой глоток из рюмки. Он подумал почему-то, что ни разу не испытал желания интимной близости с той удивительной девушкой — Машей, с которой так сроднился душой.

      — Да брось, пожалуйста, заливать! — Леля игриво ткнула его под ребра кулаком. — Ладно, я не в обиде. Так даже интересней: первый в жизни мужик, который не делает обычных заходов. Ай да, Лелька, ай да стерва. Как говорится,   и на старуху бывает проруха. Знаешь эту русскую пословицу, Эндрю?

      Анджей кивнул, думая, разумеется, о своем.

      Сутягин посмотрел исподлобья на Лелю, потом осторожно перевел взгляд на Анджея. Обратил, разумеется, внимание, что иностранец одет с той легкой изящной небрежностью, которая свойственна лишь по настоящему состоятельным людям оттуда. Наверняка путешествует через депутатскую комнату, как все ВИПы, значит, таможенные барьеры не для него. Это стоит иметь в виду. Тем более, что Лелька еще не расплатилась за Фалька и венецианскую вазу.

      Они распили еще бутылку. Леля заснула прямо на табуретке, и Сутягин отнес ее в спальню. Он вернулся на кухню до того, как Анджей успел скрыться в своей комнате.

      — Я с ней никогда не спал, честно тебе говорю. — У Сутягина здорово заплетался язык. — Не в моем она вкусе, да и стучит на самом деле. Тебе знакомо это выражение? — Сутягин постучал костяшками пальцев по столу. — Это в нашей стране как азбука Морзе. Беспроволочный телеграф. Тук-тук-тук — и человек в кутузке, еще тук-тук-тук — и… Как поется в песенке: «Сегодня парень в бороде, а завтра где? В эн-ке-ве-де. Свобода, брат, свобода». И в сексуальном плане она наверняка из себя ничего не представляет: бородка с дыркой — и все. Черт побери, в этой треклятой дыре, названной одним нашим сумасшедшим поэтом шестой частью земли, под сексом подразумевают обычное спаривание особей женского и мужского пола, причем, с условием, чтобы для этих целей использовались только органы, предназначенные дурой природой для воспроизведения человекоподобных макак. Попробуй засунь эту самую палку да не в ту дырку, как на тебя тут же — тук-тук-тук, и… — Сутягин присвистнул, взмахнул рукой и чуть не свалился с табуретки. — Надеюсь, у вас в Америке с этим делом повеселей и посвободней. Что скажешь, старина?

     Анджей пожал плечами. Его и раньше никогда не волновали разговоры на сексуальные темы. Более того, он их обычно избегал, поскольку ни в одном из тех языков, которые он знал, не было слов и выражений, способных передать адекватным образом происходящее в постели между мужчиной и женщиной, которые любят друг друга. Теперь же, когда он думал о своем романе, о Маше, снова о романе, секс казался ему чем-то далеким и чуждым. Ведь под сексом обычно подразумевают утоление плотских потребностей. Ну а как, интересно, называется утоление потребностей души? И можно ли их когда-нибудь утолить?..

      По просьбе Сутягина он поменял ему рубли на доллары, они выпили еще по рюмке коньяка. Сутягин все время что-то долдонил, но Анджей не слушал его. Наконец, Сутягин откланялся, и Анджей ушел к себе.

     «…Но так не может длиться вечно, — думал он. — Я никогда не закончу роман, если буду возле нее. Ведь я каждую минуту открываю для себя новые подробности, оттенки чувств, ощущений. И все приходится переписывать заново. Уезжать мне не хочется. Наверное, я уже не смогу жить без этой девушки. Но у каждого начала бывает конец. Я не переживу конца. Какое у нас с ней может быть будущее? Она, кажется, даже не влюблена в меня…»

      Анджей шел бульваром, заложив руки за спину. Он находился в лихорадочном возбуждении, причиной которого была не любовь, а какое-то очень странное чувство, ей родственное, еще более захватывающее своей новизной и непохожестью на все, испытанное им ранее. Он ни в коем случае не хотел бы сделать эту девушку своей любовницей. Сразу пропадет все очарование, все превратится во что-то, может, и не обыденное, но, тем не менее, похожее на когда-то пережитое. Но если она сама захочет такой любви? Вряд ли он сумеет — и наверняка не захочет — устоять. До сих пор она ведет себя раскованно и в то же время очень целомудренно. Настоящая славянка. Американки либо холодны, либо излишне похотливы. С ними нельзя просто так проводить время. Если американка тратит свое время и внимание, она ждет от тебя чего-то. Эта девушка ничего не ждет от него.

      Но у нее есть возлюбленный. Анджей вдруг ощутил болезненный укол ревности и простонал. Она никогда не говорит о нем. Почему?.. Быть может, она любит его так безоглядно и идеально, что боится запятнать словами свое светлое романтическое чувство? Господи, как он понимает это! Анджей скрипнул зубами и с силой подфутболил носком ботинка довольно большой камень. Он тоже никогда ни с кем не говорил о Маше и своей любви к ней. Боялся потерять очарование новизны, страшился пошленькой реплики, обыденного вопроса. Любовь должна быть тайной для двоих. Черт, надо не забыть написать об этом, хотя, кажется, кто-то уже успел его опередить.

    «Может, пора угомониться? — рассуждал Анджей. — Мне скоро пятьдесят. Я натворил в своей жизни много злых глупостей. Здесь, в Москве, живет моя дочь… Я должен повидать ее. Почему я не сделал это раньше? Нужно спросить у Юстины, где она сейчас…»

      Он вдруг выскочил на дорогу и остановил такси.

     …Дверь ему открыл Николай Петрович Соломин. Посторонился и пропустил Анджея в просторную прихожую. Он его не узнал.

      Что касается Анджея, то он тоже с трудом узнал в лысом толстяке с красными обвисшими щеками своего фронтового друга.

       — Коля, — произнес он и почувствовал, как горло сдавило спазмом. — Юстина, наверное, сказала тебе, что я жив и…

    Николай Петрович вдруг замахал руками и бросился в гостиную. Он упал лицом вниз на диван и бормотал не переставая: «Нет, нет, нет…»

      — Да, я живой, — тихо сказал Анджей и присел на краешек дивана у него в ногах. — Я тогда инсценировал свою смерть. Был сыт по горло всем, что меня окружало. Нет, не перебивай, я все равно скажу, что хотел. Ты должен это знать. Что я трус, подлец, предатель. Она погибла из-за меня, и, если бы не ты, она бы погибла еще раньше. Впрочем, сейчас это не имеет значения. — Он вдруг сник и почувствовал, что вот-вот расплачется. — Я очень бы хотел  увидеть Юстину. Если ты, конечно, не возражаешь.

      Николай Петрович затих. Он лежал, не шевелясь, лицом вниз. Анджей обратил внимание, что у него очень широкая спина. Наверное, за такой спиной женщина чувствует себя надежно, невольно пришло ему в голову.

   Внезапно Николай Петрович резко оттолкнулся обеими руками от дивана, сел, поправил воротник рубашки и, прищурившись, посмотрел на Анджея.

      — Ты откуда? — спросил он начальственным тоном.

    — А, вот ты о чем. Я стал американцем. Понимаешь, я женился в Америке, у меня там двое детей. Но я бы хотел повидать Юстину и…

      — Она… ее сейчас здесь нет, — сказал он, не глядя на Анджея.

      — Да брось ломать комедию. Я все знаю, но мне нет никакого смысла рассказывать кому-то о том, что…

      — Говорю вам, ее здесь нет. — Николай Петрович повысил голос. — Она уехала отдыхать. В Карловы Вары. Я только вчера посадил ее на самолет.

     — Очень жаль. — Анджей расстроился самым искренним образом и даже не обратил внимания на ледяной тон Николая Петровича и это его «вы». — Тогда, быть может, ты дашь мне телефон… Маши, моей дочери?

     — Ее сейчас тоже нет в Москве, — и глазом не моргнув, солгал Николай Петрович. — Они с мужем живут теперь в Риме. Он дипломат.

      — Щарт! — вырвалось у Анджея, и он полез в карман за сигаретой. — Не возражаешь, если я закурю? — спросил он и щелкнул зажигалкой.

    Николай Петрович ничего не ответил. Он  смотрел на этого моложавого худощавого человека, в далеком прошлом своего лучшего друга, и видел теперь в нем врага. Идейного, а, значит, смертельного, одного из тех, которые, стоит ослабнуть мощи советского государства, развяжут третью мировую войну. Он общался с подобными господами за столом официальных переговоров, видел в их глазах презрение, а подчас и лютую ненависть к себе и товарищам, гражданам могучей социалистической державы, оплоту мира на всей планете. На какое-то мгновение дрогнуло сердце: он вспомнил, как храбро сражался Анджей в партизанском отряде. Но с тех пор минуло четверть века. Друг стал врагом. Точно так же, как стали врагами бывшие союзники. Загребли жар чужими, то есть нашими, советскими руками, думал Николай Петрович, и оттяпали себе бòльшую половину Европы. Ему пришло в голову, что мысли его похожи на цитаты из учебника по истории КПСС, тем не менее он откашлялся и сказал:

      — Я попрошу вас покинуть мою квартиру, мистер э-э… Ковальский, хотя, вполне возможно, вы давным-давно сменили фамилию и…

       Анджей грустно усмехнулся.

      — Фамилию я на самом деле сменил, но вот шпионской деятельностью пока не занялся. А там чем черт не шутит. Как говорят у вас в России: от сумы и от тюрьмы не отказывайся, верно?

    Анджей встал и, загасив свой «Кэмел» в хрустальной пепельнице, вышел в прихожую. Открыл входную дверь и обернулся. Николай Петрович стоял на пороге гостиной и сверлил его более чем неприязненным взглядом, от которого по спине Анджея забегали мурашки. Ему показалось, что, окажись в руках его бывшего фронтового друга автомат, он бы немедленно выпустил очередь по нему, Анджею.

      Он горько усмехнулся и вышел вон.

 

 

 

      — Я должен уехать, — сказал Анджей на следующий день, когда они пили кофе в баре гостиницы «Москва».

      — Дела? — спросила Маша, слегка приподняв брови.

      — Нет… То есть, да. Понимаешь, я не могу завершить роман. Я запутался и, похоже, совсем потерял голову.

    — Это я виновата. — Она протянула длинную прохладную ладонь и коснулась его запястья. — Я не имею права удерживать тебя, но мне без тебя будет грустно. Я… привязалась к тебе. Странно, правда?

       — Странно… — Анджей задумчиво кивнул. — Но у тебя есть возлюбленный, и он скоро…

       — Возлюбленный?

     — Тот парень, который ждал тебя возле Чайковского, когда я в первый раз увидел тебя. Он смотрел на тебя такими восхищенными глазами. Потом ты молилась за него в церкви.

      — Да. — Маша рассеянно кивнула. — Я на самом деле люблю его, только он мне не возлюбленный, а родной брат. И мне с ним так же легко и хорошо, как с тобой. Ты что, на самом деле меня ревнуешь или просто шутишь?

      Она смотрела на него и улыбалась одними глазами. У Анджея пошла кругом голова. Брат… У этой девушки нет никого… Мужа она не любит… Господи, дай силы выстоять, не скатиться до пошлой интрижки… Но с ней не может быть пошло… С ней будет… С ней будет чудесно!

     — Давай выпьем чего-нибудь покрепче кофе, а? — предложил он. — Шампанского, например. Я так давно не пил шампанское. Думаю, Мария Каллас позволяла себе время от времени бокал шампанского.

      Маша кивнула, и в ее зеленых глазах мелькнули озорные искорки.

    Шампанское быстро ударило обоим в голову. В баре играла музыка. В конце шестидесятых чуть ли не в каждом московском баре и кафе крутили всевозможные обработки «Yesterday» Пола Маккартни. Маша очень любила эту мелодию. Учась в консерватории, она не превратилась в ханжу и пуританку, считающую легкую музыку третьесортной.

      — Потанцуем?

      Она протянула Анджею обе руки.

     Он снял ее с высокого табурета, на мгновение задержав в воздухе. «Как она легка и какое у нее чудесное гибкое тело, — думал он, сжимая ее в объятьях. — Она словно возвращает меня в прошлое, в юность… Но я не хочу, не хочу туда возвращаться, потому что…»

      Он сам не знал — почему.

      — Это так похоже на любовь. Но это не любовь, правда? — шептала она ему на ухо. — Я хочу сказать, не та любовь. Но это так приятно и… от этого кружится голова. Точно стоишь возле обрыва и смотришь на текущую внизу реку. В детстве я часто стояла возле обрыва и смотрела вниз, на реку. У тебя тоже кружится голова?

     Она подняла на него глаза, и он, кивнув, прижал ее к себе чуть крепче. Она возбуждала его, но это было странное возбуждение: от него захватывало дух и на самом деле кружилась голова.

      — Ты… ты и с братом так же себя чувствуешь? − вдруг спросил Анджей, испытывая жгучее любопытство ко всему, касающемуся этой удивительной девушки.

      — Нет. Хотя… Не знаю, мы с ним ни разу не танцевали. Мне иногда кажется, что мой брат меня избегает. Или же всему виной море. Оно как будто разделяет нас.

      Маша вздохнула.

     Он быстро наклонил голову и поцеловал ее руку, лежавшую на его плече. И тут же понял: еще один маленький шаг, и их накроет с головой настоящий девятый вал.

 

 

      Последние дни Сутягин старался не выпускать из виду этого явно состоятельного американца. Он не собирался убивать его с целью ограбления или просто грабить квартиру в его отсутствие. Он был не такой уж и глупый, этот Сутягин, и знал, что американца «пасет» КГБ, с которым шутки плохи.

      Но агенты КГБ настоящие разини — Сутягин не раз проверял это на собственном опыте. Их можно легко обнаружить, например, в ресторане или баре. Стоит сделать вид, что смываешься, а потом, потоптавшись с полминуты под дверью, снова войти в  зал, непременно столкнешься лбом с каким-нибудь амбалом с румяной физиономией и пристально сверлящим взглядом бесцветных глаз.

     В баре гостиницы «Москва», куда этот американец привел очаровательную девушку, Сутягин обратил внимание на подозрительного типа в сером костюме, который слишком внимательно читал «Советскую культуру», сидя вполоборота за стойкой бара. Если за американцем следят все время, придется отказаться от этой затеи, думал сейчас Сутягин. Но сие еще следует проверить.

      У Сутягина давно не было женщины. Дело в том, что четыре месяца назад он вышел из психиатрической лечебницы, где регулярно и добровольно лечился на предмет маниакального психоза. Было время, когда он не чувствовал приближения страшных приступов и, что называется, наломал дров. Обошлось, слава Богу. Но за границу теперь путь закрыт. Страна Советов очень дорожит своими сумасшедшими, со злой  иронией думал Сутягин. Однако партнеры в Штатах ждут товар. Лелька боится впутывать в это дело своих любовников, да и они у нее все как один мелкотравчатые. Таких даже на порог депутатского зала не пускают.  Время, кстати, не ждет, и если этот американец задержится в Белокаменной еще хотя бы на неделю, придется платить партнерам крупную неустойку. А девушка хороша, очень хороша. Точно сошла с экрана какого-нибудь душещипательного голливудского фильма. Хотя наверняка русская. Иностранки ведут себя в наших барах развязно и даже хамовато.

     В последний раз Сутягину кололи аминазин и еще какую-то гадость, и он стало импотентом из-за этих проклятых лекарств. Ну, а этот американец наверняка сегодня же затащит красотку к себе в постель. Счастливчик. В мозгу Сутягина пронеслись видения дорогих роскошных женщин, которых он когда-то поимел. Заболела левая половина головы. Неужели снова приступ? Что-то на этот раз слишком рано… Но прежде чем он добровольно отдаст себя этим эскулапам, необходимо переправить за кордон груз.

      Теперь они танцевали, глядя друг другу в глаза, как это обычно делают влюбленные. Поклонник советской культуры заерзал на своем высоком табурете и громко зашуршал газетой. Еще смеет завидовать, засранец,  подумал Сутягин, презиравший всех  без исключения кагэбэшников.  Понабирали сопляков. При их прежнем шефе порядка было больше, да и на таможне меньше трясли. А теперь  им мерещится контрабанда даже в пуговицах на ширинке.

      Американец обнял девушку обеими руками за плечи, привлек к себе и поцеловал в лоб. Она его быстро перекрестила и, смутившись, опустила голову. Они вернулись на свои места возле стойки, чокнувшись, выпили еще по бокалу шампанского. Сутягин им завидовал — сегодня он не мог себе позволить даже пива.

   Потом они быстро вышли из бара. Сутягин видел в окно, что они направились в сторону перехода. Читавший «Советскую культуру» тип шумно свернул газету в трубку, засунул в карман пиджака и закурил. Он тоже следил глазами за вышедшей из бара парочкой. Когда он слез со своего табурета, Сутягин направился ему наперерез и попросил прикурить. Разумеется, его сигарета долго не зажигалась, и кагэбэшник, потеряв всякое терпение, достал из кармана зажигалку, при этом уронив на пол газету. Сигарета затлела, Сутягин сказал: «Спасибо, сэр»,  — и, прикинувшись неуклюжим, потоптался несколько секунд на дороге у кагэбэшника. Тот вдруг резко оттолкнул его в сторону и выскочил в вестибюль. — «Поезд ушел, — подумал Сутягин, — а вы, сэр, остались на перроне. Мне-то известна конечная станция, а вот вам придется связаться с конторой и уточнить координаты. На это уйдет минут двадцать, если не больше. Я за это время успею прошмыгнуть туда и обратно. Мне важно, чтобы меня не засекли в контакте с иностранщиной. А дальше уже ваше дело».

 

 

    Но Сутягин не все сумел рассчитать. Маша пригласила Анджея к себе, и он, разумеется, с радостью принял приглашение. По пути они купили еще шампанского. О завтрашнем дне Маша старалась не думать — завтра Эндрю улетит. Занятия в консерватории закончились. Ехать не хочется никуда. Она будет заниматься и слушать много музыки. А что еще остается делать?..

   Едва они зашли в квартиру, как Маша бросилась к роялю и сыграла «Liebestraum»[2] Листа. Потом она играла Рахманинова, Шумана, Чайковского, а Анджей сидел в углу дивана и курил сигарету за сигаретой. Нет, завтра он ни за что не уедет. Он готов остаться в этой стране навсегда. Пускай потом он пожалеет  об этом, но ради таких минут…

      Маша сыграла Ми-бемоль мажорный ноктюрн Шопена, опустила руки и, обернувшись, улыбнулась Анджею.

      Он боялся поднять на девушку глаза.

      — Мы совсем ничего не знаем друг о друге, — сказала она. — Это хорошо, правда? Мне кажется, у всех без исключения людей скучные биографии, но они почему-то любят их друг другу рассказывать. Когда ты опубликуешь свой роман, ты пришлешь его мне, ладно?

      — Но ведь это тоже своего рода биография.

      — Пускай. Я люблю читать биографии романтиков.

      Анджей усмехнулся.

    — Увы, я давно перестал им быть. Это ты вдруг взяла меня за руку и увлекла за собой в землю обетованную. Ты правильно сделала, что села за рояль, иначе бы я… Все-таки я еще мужчина.

     Она смотрела на него слегка прищурившись и словно думая о чем-то своем, потом вскочила и закружилась по комнате, громко твердя:

      — Свободная, свободная, свободная… Я всегда должна быть свободной. Для искусства. Для моего искусства. — Она остановилась возле него и сказала: — Но если бы я не дала себе этой клятвы, я бы влюбилась в тебя очертя голову.

     

 

      Сутягин все ночь прождал Анджея на скамейке возле дома. «Хвоста» почему-то не было. Возможно, он болтался по Москве за этим сумасбродным американцем. Или же дежурил под дверью квартиры, за которой он занимался любовью с той красоткой. Так или иначе, Сутягин терпеливо ждал, да и «товар» лежал в Лелькиной квартире, о чем, разумеется, хозяйка не догадывалась.

      Это были три хрустальные яйца работы известного во всем мире Фаберже. В этой бестолковой стране они стоили с гулькин нос, иностранцы готовы были выложить тысячи зеленых. Разумеется, американец может заартачиться и не взять их, тогда придется придумывать другой вариант. Но Сутягин почему-то был уверен, что этот Эндрю непременно их возьмет.

      Наконец он подъехал на такси. Было около шести утра. К тому времени Сутягин перебрался на подоконник в подъезде. «Хвост» прибыл, когда за ними уже захлопнулась дверь квартиры.

     Американец оказался на редкость сговорчивым малым и без всяких разговоров засунул яйца Фаберже в большой кожаный чемодан, обмотав своими трусами и майками. До самолета оставалось шесть часов, и Анджей решил вздремнуть. Попрощавшись, Сутягин вышел через черный ход  — «хвост»  сидел на его лавке. Нужно успеть позвонить в Нью-Йорк и организовать встречу, а потом придется чесать в Шереметьево, дабы убедиться собственными глазами в том,  что американец улетел, а не остался в Москве. Но туда его свезет Игорь на своем «мерсе». Этот жук со всех сделок имеет от шестидесяти и более процентов.

    С Игорем, чье прозвище Ван Гог было известно лишь избранным, судьба свела его в санатории, где Сутягин расслаблялся после психушки, а Игорь лечил черную депрессию, которой был подвержен, как многие творческие люди. Они сблизились. Правда, Сутягин был чем-то вроде оруженосца или пажа при знатном господине. Оказались общие интересы: искусство, секс, деньги. Что касается секса, то Игорь здорово расширил кругозор Сутягина в этой области. Игорь был роковым мужчиной, и женщины ради него были готовы на все. Он часто бил их по щекам и даже пинал ногами, а они целовали ему руки и опускались перед ним на колени. Это был такой класс. Однажды оргия длилась трое суток. Дело было на роскошной даче Игоря с сауной, которая, ко всеобщему сожалению, несколько лет назад сгорела. Все как одна бабцы подобрались высшего сорта. Среди них попадались дочурки и женушки довольно известных государственных мужей, а также парочка мосфильмовских звездочек и совсем юная балерина. Больше всего Сутягину пришелся по душе анальный секс, хотя раньше он по своей серости считал, что им занимаются одни педики. Балерина возбуждалась лишь  когда мужчина мочился ей на живот, а у одной из актрисуль «копилка» оказалась таких необъятных размеров, что туда запросто входила ладонь с растопыренными пальцами. Зато эта девица заводилась с пол-оборота и делала все, о чем ее просили. Генеральская дочурка была так ненасытна, что один Игорь трахал ее за день раз пять-шесть, а она за это лизала ему анальное отверстие. Напоследок приехали две лесбиянки и устроили показательный сеанс своей слюнявой любви.

     Игорь сорил деньгами и пользовался всеми кремлевскими благами — его родитель был старым большевиком ленинской гвардии. Сутягин еще не знал ни одну женщину, которая смогла бы отказать Игорю. Почему-то он не был женат. Но у богатых свои причуды, думал теперь Сутягин.

   Сам он когда-то был женат на художнице, хотя к искусству имел лишь косвенное отношение — работал администратором выставочного зала. Зато с ним здоровались за ручку все знаменитости. Даже представители андеграунда, то есть подпольного авангарда. Но Сутягин предпочитал классическое искусство: за него платили в твердой валюте и очень даже неплохо.

      Он позвонил с главпочтамта Додику в Филадельфию, разговаривая с ним условным языком, сообщил номер рейса и приметы американца. Потом без звонка отправился к Игорю, принял у него ванну, и пока Игорь приводил себя в порядок после, как он выразился, творческих страстей, приготовил на кухне завтрак на двоих, сварил крепкий кофе. Когда все было готово, тихонько заглянул в мастерскую.

      Игорь в чем мама родила расхаживал по заляпанному гипсом полу, бросая сердитые взгляды на обнаженную женскую фигуру, голова которой была замотана грязной тряпкой. Увидев Сутягина, он крепко выругался матом, схватил его за руку и подвел к скульптуре.

     — Она предлагает себя всему миру, но живого реального мужчину, влюбленного в нее по уши, не замечает, а потом отталкивает, — тараторил он. — Понимаешь, чувак не устраивает ее, хоть она и душой, и телом проститутка. Ей мало одного мужчины, она ждет такого, в ком воплотятся черты десятков, сотен мужчин. Черта с два она его дождется! А потому рано или поздно отдастся первому встречному, будет отдаваться еще и еще. Я ненавижу за это женщин. Они все до одной суки, которые поднимают хвост при виде каждого кобеля. И так было испокон веков. Мерзости, разврат, прелюбодеяние. Разврат не так пошл, когда в нем участвует только тело. Но все искусство не просто оправдывает, а воспевает разврат души. Все эти любовные треугольники, описанные в литературе… Это так гнусно… — Игорь со злостью шлепнул женщину по плоскому животу. — Цель их жизни совращать нас не только и даже не столько физически, как духовно. Потому что большинство из этих сук фригидны. Что, Сутягин, ты не согласен со мной?

      — Завтрак готов.

      Сутягин давно себе усвоил, что на вопросы творческого человека отвечать нужно далеко не всегда.

      — А, иду. Когда  выезжаем?

      Сутягин посмотрел на свои часы.

      — Через тридцать две минуты. Можем попасть в пробку на Садовом.

      Игорь обернул скульптуру большой белой тряпкой и обвязал толстой веревкой.

      — Не знаю, кого из знакомых взять позировать на предмет физиономии. Разве что Принцессу?..

      Это была девица по имени Нонна, которая служила в «Национале», с ведома КГБ, разумеется, валютной проституткой. У нее было ангельски чистое выражение лица и уже начавшая расплываться роскошная фигура в стиле Мэрилин Монро.

     — Не стоит, — сказал уже на кухне Сутягин. — Я тебе покажу сегодня одну штучку. Вот она и есть настоящая принцесса, а не эта твоя шлюха. Она наверняка приедет проводить своего американца.

      Они молчали всю дорогу до Шереметьева.

      В Москве стояла гнетуще паркая жара.

 

 

        Анджей заехал за Машей на такси. Она ожидала его на углу. Издали она показалась ему девочкой-подростком, и у него больно сжалось сердце.

      «Зачем я уезжаю? — думал он, сидя рядом  ней на заднем сидении жаркой, провонявшей бензином машины. — Кто меня там ждет? К черту роман. Ни один даже самый великий роман не стоит любви такой дивной девушки, как эта. Почему я не борюсь за нее? Ведь она, если не влюблена в меня, то только потому, что боится предать свое искусство. Что такое искусство? Выдуманные страсти, муки, радости. Обычно их выдумывают за неимением реальных». Он вспомнил Юстину и пожалел о том, что не повидался с ней в этот раз. Но прошлое давно стало для него закрытой книгой, и к Юстине сохранилось лишь чувство признательности и что-то вроде привычки. С появлением Маши он открыл новую книгу своей жизни.

    — Не хочется уезжать, — сказал он, повернулся и посмотрел ей в глаза. — Выяснилось, что я еще не утратил способности влюбляться. — Он взял ее руку в свою и крепко сжал. — Только не смейся надо мной, ладно? Я ровно в два раза старше тебя. А тебе нужно только твое искусство, да?

      — Понимаешь, мне нужно обязательно  представлять из себя что-то, — задумчиво сказала Маша и прижала его руку к своей щеке. — В настоящий момент я ничто. Сейчас мне вдруг с особенной силой захотелось добиться успеха. Глупо? — Она слегка покраснела и улыбнулась. —  Но я добьюсь всего, что задумала. Увидишь.

      — Верю. И буду за тебя рад. Но, став примадонной, ты отдалишься от меня и будешь смотреть как на одного из толпы многочисленных поклонников.

       — Никогда в жизни!

      — Ну, в таком случае ты пришлешь мне билеты в ложу и будешь петь только для меня. Свою любимую Изольду. Черт побери, в юности я тоже бредил Вагнером. Помню, сделал собственноручное переложение «Смерти Изольды», которое часто играл. Это было  так давно и словно в другом мире. Понимаешь, я всегда мечтал стать гражданином мира, а, став им, почувствовал где-то внутри пустоту. Наверное, у каждого человека должна быть родина.

       — Родина там, где любишь, — сказала Маша, сама только открыв для себя эту истину.

     — Откуда тебе это известно, девочка? — изумился Анджей. — Мне казалось, для того, чтобы это узнать, нужно прожить целую жизнь. Я уже прожил ее. Может, когда-нибудь я расскажу тебе о ней в подробностях, но, скорее всего, никогда не расскажу. Чужая мудрость все равно не пригодится. Да и нам с тобой вовсе ни к чему знать слишком много друг о друге − будет слишком трудно расставаться. Да, я совсем забыл: у тебя есть твое искусство.

      Анджей обнял Машу за плечи и по-дружески привлек к себе.

      — А у тебя — роман.

      — Я тебе позвоню и…

      — Только не надо ничего обещать. Пожалуйста, не надо.

      Маша отстранилась и забилась в угол машины.

      На прощание она поцеловала его в губы и, оттолкнув от себя, бегом бросилась к выходу. Он не успел ответить на этот неожиданный поцелуй, о чем сокрушался всю дорогу.

 

 

       — Буду рад подвезти  вас. — Игорь широко распахнул переднюю дверцу своего серебристого «мерседеса». Сутягина с ним не было — он велел ему ехать домой на такси. — Если, конечно, вы не боитесь меня.

     Он смотрел на Машу с дерзким восхищением и одновременно улыбался ей открытой мальчишеской улыбкой. Она казалась ему языческой богиней, сошедшей с полотна Боттичелли. Только в ней было больше жизни.

     — С удовольствием воспользуюсь вашим приглашением, — в тон ему ответила Маша, села на переднее сидение, надела темные очки и скомандовала: — Вперед! Время не ждет.

        — Это точно. — Игорь с ходу нажал на газ. — Кого-то вы мне напоминаете. Очень.

        — Надеюсь, не какую-то там актрису. — Маша улыбнулась, хотя ей хотелось плакать. — Почему-то всем, кто пытается за мной ухаживать, я напоминаю либо Гурченко, либо Савельеву. Но пока никто не догадался сказать мне, что я похожа на Одри Хепберн или Вивьен Ли.

       —  Вы похожи на обеих вышеназванных леди. Лучезарные женщины. Правда, американка, на мой взгляд, худовата, и я бы не стал лепить ее в обнаженном виде. — Они притормозили на перекрестке, и он, повернув голову, долго всматривался в профиль Маши. Она, наконец, повернулась. — Снимите очки, — потребовал он.

      Она повиновалась, поняв безошибочно, что он смотрит на нее всего лишь взглядом профессионала.

      — Подходит?

      — Да. Едем ко мне в мастерскую.

      Маша позировала до восьми вечера. Она была рада этому вдруг свалившемуся на ее голову скульптору, в движениях которого чувствовалась настоящая одержимость творчеством. Люди подобного склада нравились ей. Она вспоминала Эндрю и приглушенно вздыхала, представляя его в кресле самолета с закрытыми глазами. В голове звучала сцена смерти Изольды. Она была уверена, что и у Эндрю в голове сейчас звучит эта музыка.

      — Все! — наконец воскликнул Игорь. — Я сам Господь Бог. Только он вылепил подругу Адаму, а не себе. Я эту богиню не отдам никому. Ни за какие деньги. Я вас замучил. Простите.

      Она пила чай в большой, набитой всевозможным антиквариатом столовой и снова думала об Эндрю. И о том, что под словом «любовь» подразумевается великое множество различных оттенков чувств и ощущений. Да, она любит Эндрю. Она поняла это именно сейчас, когда его нет рядом. Но эту любовь нельзя сравнить с той, которую она когда-то испытывала к Толе. Еще есть Ян. К нему она порой чувствует очень странную нежность и влечение. Теперь Яна заслонил Эндрю. Нет, ей нельзя думать о любви. Ей нужно петь, учить новые партии, осмысливать образы своих героинь. Если у нее на самом деле талант, она будет петь в том же Ла Скала. Она клянется себе в этом.

       — О чем вы думаете? — спросил Игорь, и Маша от неожиданности вздрогнула.

       — О чем? — Она ответила не сразу, пытаясь оформить обрывки мыслей в четко сформулированные фразы. — О том, что любовь, хоть она и вдохновляет искусство, мешает заниматься им серьезно.

   — Любовь? — В тоне Игоря чувствовалась брезгливость. — Зачем кого-то любить? Это всего лишь погоня за призраками и напрасная трата времени.

      — Вы никогда не любили?

     — Я люблю ту женщину с вашим лицом, которая  в соседней комнате. Если мне захочется заняться сексом, я не стану называть это любовью.

      — Вы циник.

      Маша поежилась словно от холода.

      — Это с вашей точки зрения плохо?

      — Нет. Мне все равно. Я думаю, это плохо для вас. Вам бывает тоскливо и гадко на душе.

      — Откуда вы знаете?

     — Я не знаю — мне так кажется. — Она встала. — Мне пора. Спасибо за чай и за то, что скрасили мне этот не очень веселый день.

    Он отвез ее домой и даже не пытался к ней приставать, хотя до сих пор все красивые женщины возбуждали в нем желание. Эта была другой породы. Ему казалось, они уже встречались. Но где-то в другом мире.

 

 

            

    — Итак, мой друг, вы вернулись из России с, можно сказать, готовым романом и жаждой продолжить творческую деятельность. Похвально, очень похвально. — Тэлбот вытер полотенцем вспотевшее лицо и сел в плетеное кресло под навесом. Они с Анджеем только что закончили партию в теннис, причем, как обычно, в трех сетах из четырех выиграл Тэлбот — Анджей был неважнецким игроком. — И вы как будто помолодели душой и телом. Влюбились  в русскую?

      — Да. Но это было платоническое чувство.

      — Почему было? Разве любви мешают расстояния?

      — Я пока ничего не знаю. И эта девушка живет искусством. Она учится пению.

      — И что, у нее на самом деле хороший голос?

      — Да. Я очень верю в нее.

      Анджей направился в сторону дома — ему не хотелось рассказывать кому-либо о своих отношениях с Машей.

   — Что, доблестные воины из КГБ позволяли вам беспрепятственно встречаться? — спросил Тэлбот уже возле лестницы. — А вы не боитесь, что вашу подругу могут сослать в Сибирь?

      — Россия стала другой. Да и свекор этой девушки занимает довольно высокий пост в этом пресловутом ведомстве.

    — Так, значит, мой друг, вам ее нарочно подставили, как подсадную утку дураку-селезню. А вы на нее клюнули и распустили перья. — Тэлбот рассмеялся и похлопал зятя по плечу. — Не расстраивайтесь, мой наивный друг. Однако в ваш следующий визит в Россию советую вести себя осмотрительней.

     Анджей вздрогнул. Неужели Маша была всего лишь… Он вспомнил ее прямой доверчивый взгляд, откровенность в каждом движении, полное отсутствие кокетства. «Нет, не может быть. И зачем я им нужен?» — недоумевал он.

      Но мысль запала в голову. Он знал, что в Москве за ним следили. За обедом он вспоминал подробности их с Машей знакомства и не слышал, о чем говорил тесть, пока тот не протянул через стол руку и не коснулся манжета его рубашки.

      — Проснитесь, мой друг. Если вас так расстроило мое предположение насчет подсадной утки и распустившего перья селезня, забудьте его как неудачную шутку. А сейчас давайте поговорим серьезно. Дело в том, что Сью выходит из клиники.

       Анджей уронил вилку и испуганно посмотрел на Тэлбота.

      — Причин для страха нет. Она выходит не насовсем, а, как выразился доктор, на каникулы. Надеюсь, они  продлятся не очень долго. — Тэлбот усмехнулся. — Дети уедут к моему племяннику в Коннектикут. Думаю, это правильное решение. — Профессор Хэмпсон считает, что Сью необходим мужчина. Да, да, именно с физиологической точки зрения. Раз у нее есть муж, мне кажется, было бы аморально нанимать для этих целей жиголо. Думаю, вам придется свозить ее куда-нибудь. В Париж или, если захотите, в Вену. Только, пожалуйста. не забудьте о том, что Сью противопоказано солнце. Следовательно, нет никакого смысла ехать на курорты. Понимаю, мой друг, как вам  будет тяжело  после вашего романтического приключения в России исполнять роль любящего супруга, и очень сочувствую вам.

      — Но после того, как родились дети, она даже видеть меня не хотела. — Анджей чувствовал себя утопающим, который пытается ухватиться не за соломинку, а вообще за какую-то былинку. — Может, мне стоит повидаться с ней и…

     — Разумеется, вы повидаетесь с ней, мой друг. Последнее время она очень часто говорит о вас и откровенно выражает желание снова вступить с вами в интимные отношения. Врачи уверяют, что в период климакса многие женщины испытывают повышенный интерес к сексу. И если этот интерес не удовлетворить, могут возникнуть всякие осложнения, вплоть до летального исхода.

      — Однако существуют соответствующие лекарства и вообще…

      — И вообще, мой друг, если мне не изменяет память, вам когда-то нравилось заниматься любовью с моей дочерью. — Тэлбот смотрел на зятя в упор и, как ему показалось, не совсем дружелюбно. — Что дурного в том, если муж немного утешит свою больную жену? Согласитесь, у моей бедной малышки было не много радостей в этой жизни.

      — Когда?

     — В конце этой недели. А ваш роман, думаю, вы все равно напишете. И мы опубликуем его сразу же. Поверьте, я не пожалею денег на рекламу. История вашей трогательной заботы о несчастной Сью наверняка попадет на страницы многих газет, и наши домохозяйки полюбят вас еще задолго до того, как выйдет ваш роман. Дорогой мой Эндрю, потом вы снова поедете в Россию и будете любить вашу русскую девушку сколько хотите и как хотите.

     

 

      Сью совсем не изменилась за те двенадцать лет, что они не виделись. Разве что выглядела моложе и стройней. Профессор Хэмпсон объяснил Анджею, что она  следила за своей внешностью, часами занималась гимнастикой, принимала всевозможные ванны и так далее.

      

 

[1] История любви (англ.).

[2] «Грезы любви».