— У нее появилась новая идея-фикс — понравиться вам. Последнее время она спрашивала у меня каждый день: «Как ты думаешь, Боб, мой Эндрю все еще любит меня?» или: «Скажи мне честно, я могу вызвать желание у мужчины? Я не хочу, чтобы Эндрю жил со мной только из жалости», — рассказывал профессор.

      …Он ждал ее на скамейке возле увитого розами здания лечебного корпуса. В воздухе пахло медом и весной, хотя был конец июня. Здесь, в Новой Англии, природа напоминала Россию. Но только внешне — это была чужая природа, и он чувствовал это каждой порой своего существа.

      «Родина там, где любишь», — вспомнил он слова Маши.

      Из дверей вышла Сьюзен.

    Она была в широкополой соломенной шляпе и узких шелковых брючках до половины икры. На ногах босоножки на высоком каблуке с невероятным переплетением ремешков. К  груди она приколола ярко оранжевую розу. Сьюзен смотрела на него растерянно и слегка виновато.

      Он поднялся ей навстречу.

      — Как ты хороша, Сью.

      Она схватила его руки и прижала к своей груди.

      Они пообедали в небольшом китайском ресторанчике на Пятьдесят Восьмой улице и улетели вечерним рейсом в Рим.

    — Только прошу тебя об одном, Эндрю: не надо никаких жертв, — сказала она по дороге в аэропорт. — Ненавижу жертвы. Я была очень больна все эти годы, но мысль о том, что на свете есть ты, помогла мне выкарабкаться из страшной черной ямы. Теперь мне не страшно произносить слово «любовь». Да, я люблю, люблю, люблю тебя. Ты — смысл моей жизни и всего,  что существует на этом свете, мой милый Эндрю…

 

 

 

      Первые дни Маша почти не выходила из дома, ожидая звонка от Эндрю. Телефон молчал. В квартире было душно, с улицы в открытые окна воняло бензиновой гарью, отчего постоянно першило в горле. Маша никак не могла заставить себя уехать на дачу. Она по несколько раз на день принимала душ, распевалась, разучивала новые партии, играла клавиры опер. Музыка, музыка… Сейчас в ней одной ее спасение. Господи, какое счастье, что на свете есть музыка. Иначе можно сойти с ума.

      Через две недели, измотанная до предела ожиданием, она сбежала на дачу.  Еще через неделю среди ночи раздался телефонный звонок. Она схватила трубку стоявшего в изголовье аппарата, крикнула во всю мочь легких:

      — Але! Але!

      Звонили из больницы. С Николаем Петровичем случился инфаркт. Врачи опасались за его жизнь.

 

 

      Яна мучила бессонница. В недолгие часы сна терзали кошмары, одним из которых была Лидия. Она приходила к нему, затянутая в длинное шелковое платье, отливающее металлическим блеском, садилась на край кровати и старалась достать рукой до его лба.  Он пытался увернуться, как вдруг понимал, что это не Лидия, а Маша, хотя у нее было совсем чужое — злое — лицо. Он протягивал к ней обе руки, и она медленно удалялась, растворяясь в воздухе. Перед глазами еще долго оставалось расплывчатое пятно ее блестящего платья. Он открывал глаза, спускал ноги на пол и смотрел в иллюминатор на чужие созвездия южного полушария. Их судно недавно пересекло экватор. Тропические ливни сменялись удушливой жарой. Еще полтора месяца… Если кошмар будет продолжаться, он может не выдержать. Таблетки от бессонницы, которые дал ему судовой врач, не помогали: от них кошмары становились страшней и навязчивей. Ян в сердцах зашвырнул пузырек в океан. Теперь он пожалел об этом — последние трое суток он не спал ни минуты.  Подташнивало,  кружилась голова. Он встал, не зажигая света, пошарил в шкафчике в изголовье койки, нащупал бутылку купленной в Касабланке анисовой водки… Глоток этой вонючей мерзости на какое-то время прояснил мозги и позволил обрести под ногами почву. Ян знал, что это не лучший выход, но другого у него не было. В это свое плавание он особенно остро переживал разлуку с Машей и постоянно испытывал за нее тревогу. Разумеется, можно было связаться по радио с Ленинградом и попросить отправить ей телеграмму, но Ян никак не мог подобрать нужные слова. Просить мать позвонить в Москву он не хотел, чувствуя интуитивно, что она ревнует его к сестре. Он знал, мать ко всему прочему натура экзальтированная, а потому наверняка ненавидит Машу.

      На этот раз водка подействовала мгновенно. Ян щелкнул выключателем и сел за столик. Он напишет Маше письмо, которое отправит дипломатической почтой из Монровии, где их судно будет пополнять запасы горючего — так делают многие его товарищи. Письмо дойдет, самое большее, через десять дней, ответ ему не нужен — главное, написать Маше о том, что он думает о ней каждую минуту, и приедет к ней сразу, как только ступит на родную землю. Тогда с ней ничего не случится, а, значит, кончатся его кошмары.

     «Моя единственная сестра, мне очень не хватает тебя, — писал Ян своим размашистым почерком. — Пожалуйста, береги себя. Очень прошу тебя — береги… Мне хочется сейчас оказаться рядом с тобой, но вместо этого я буду думать о тебе день и ночь. Нежно тебя целую и люблю.

      Твой старший брат Ян».

      Он засунул письмо в конверт, быстро его заклеил, написал Машин адрес. Иначе, чего доброго, захочется перечитать, и тогда он обязательно порвет листок. Так уже было. Письмо должно уйти. Чем скорее, тем лучше. Он посмотрел на свои часы: ровно через сутки они будут в Монровии. Значит, Маша может получить письмо уже в следующую пятницу.

      Он погасил свет, лег на койку, подложив под голову сцепленные вместе ладони, и стал смотреть в иллюминатор. Перед глазами закружилась звездная карусель, и он провалился в глубокий спокойный сон.

 

 

       Зайдя к себе в мастерскую по возвращении из Гурзуфа, Игорь долго ходил вокруг завершенной перед самым отъездом скульптуры обнаженной женщины, которой так и не смог дать название. Все эти три недели он купался в море, ходил в горы и ни разу не занимался сексом, хотя, как обычно, в Крыму в это время года собралось много красивых и веселых девушек. С ним творилось непонятное. Глядя на обнаженные белые, розовые и бронзовые тела, он испытывал чувство отвращения. Как вегетарианец, оказавшийся в мясной лавке. Нахлынула тоска, за которой последовала депрессия. Как-то он напился в одиночестве у себя в комнате и стал чертить углем на больших листах бумаги контуры женского лица. Он не помнил, кому оно принадлежало, но рука легко и свободно скользила по бумаге, придавая лицу выражение задумчивой грусти. Он скомкал лист, швырнул в угол и, выпив прямо из горлышка целую бутылку крымской «Мадеры», снова принялся что-то чертить на бумаге. И опять на него глянуло задумчивое женское лицо. Крым надоел до чертиков. На следующий день, искупавшись на рассвете в море, Игорь пошвырял в машину вещи и уехал, не простившись ни с кем из своих знакомых.

      И вот теперь в пыльной и душной мастерской он вспомнил наконец, кому принадлежало это лицо: оно было точной копией лица обнаженной женщины. Он схватил резец и криво выцарапал на основании возле босых пальцев: “Un Sospiro”[1]. Это было странное слово, имевшее, как и многие слова этого древнего поэтичного языка, не одно значение. В нем был его вздох по тому, чего у него не было в жизни, — мечте.

    Он сварил себе крепкого кофе и, сидя на неубранной после предотьздной холостяцкой пирушки кухне, вспомнил девушку, на которую обратил его внимание в Шереметьеве Сутягин и которая согласилась ему позировать.

      Она не оставила ни адреса, ни телефона, а он и не спросил — в то время все его мысли были поглощены только что завершенной скульптурой. Теперь ему вдруг захотелось увидеть ее. Кто она? Может, Сутягину известно хоть что-нибудь об этой  девушке?..

      Телефон Сутягина не отвечал, и Игорь понял, он на даче. Было шесть утра, он не спал в минувшую ночь ни минуты. Но ему не хотелось спать. Через пятьдесят минут он уже громко стучал в дверь, и пока Сутягин дошлепал до нее, чуть не сорвал ее с петель.  

      — Ты откуда? — удивился тот, стоя на пороге в одних трусах и почесывая волосатый живот. — Ведь ты должен быть в Крыму.

    — Ты знаешь ее адрес? — спросил Игорь, оттеснив хозяина могучим плечом и шагнув на веранду. — Той, которая провожала в Шереметьево американца?

      — Какого американца? — недоумевал Сутягин. После Эндрю он уже трижды передавал посылки с иностранцами.

      — Того, что взял яйца.

      — А, вот ты о ком. — Сутягин зевнул и поскреб затылок. — Да, помню, с ним была длинноногая красотка. Не женщина, а мечта скульптора. Но ведь я видел, как она садилась к тебе…

      — Черт, но я ее упустил! — Игорь хватил кулаком по хлипкому плетеному столику. Что-то хрустнуло, и столик медленно завалился на бок. — Где она?

      — Понятия не имею. Я с ней не знаком.

     — Так познакомься, черт побери! — рявкнул Игорь и собрался было заехать кулаком по оконному стеклу, но Сутягин успел схватить его за локоть.

      — Успокойся. Зачем она тебе? Ее свекор большой начальник в той самой конторе, которая на каждом шагу делает нам крупные и мелкие пакости. Я сам случайно узнал об этом от одного педрилы уже после того, как товар был за океаном. Честно говоря, я тогда здорово струхнул и поджал хвост. Но на этот раз все вроде бы обошлось.

       — Плевать мне на ее свекра. Мне нужна она, а не этот старый козел. Ты что, совсем забздел? Тогда валяй в отставку.

      Сутягин набросил на голые плечи полосатый махровый халат и ушел в дом. Он вернулся минут через пять с пухлой записной книжкой и в очках на носу. Перелистав несколько страниц, продиктовал номер телефона, который Игорь поспешно записал на клочке  газеты.

       — Я тебя предупредил, — проворчал он. — Сам лезешь на рожон.

      Игорь его не слышал. Он бросился к машине и через пять минут уже мчался по Ленинградскому шоссе, превышая все мыслимые и немыслимые скорости.

      Но телефон упорно молчал, хоть Игорь звонил в разное время суток раз по тридцать на день. Не надеясь на связь, он теперь часто дежурил напротив обсаженного елочками дома из светло желтого кирпича. Однажды двое молодых людей в штатском вежливо, но настойчиво потребовали, чтобы он убрал машину. Стиснув зубы, он подчинился, свернув в соседний переулок, откуда просматривались все подступы к дому. Этой девушки наверняка сейчас нет в Москве. Быть может, ее даже нет в Советском Союзе. Но он не успокоится, пока не отыщет ее.

      Вечерами он пил водку на своей неубранной кухне и метал нож в большую репродукцию со скульптуры «Мыслителя» Родена на стене.

 

 

      Николай Петрович умер через двое суток, так и не приходя в сознание. Едва узнав о его болезни, Маша послала в Плавни срочную телеграмму. Но почта там оказалась выходной, ко всему прочему накануне вечером Таисия Никитична подвернула ногу и сразу выехать не смогла. Она приехала в день похорон, сопровождаемая Толей, который буквально тащил ее на себе. Ни он, ни Таисия Никитична не проронили ни слезинки, даже когда гроб опускали в могилу. Машу, напротив, душили слезы. Толя смотрел на ее родное заплаканное лицо, и у него больно сжималось сердце от того, что он не в состоянии помочь ей.

      — Выпей водки, — посоветовал он на поминках. — Плакать не надо. Его душа еще среди нас и очень горюет, когда ты плачешь. Бог дарует жизнь, он же и забирает ее. Мне кажется, это так естественно.

      — Нет. Это больно и жестоко. Мы…мы так мало любили его, а он… он делал нам всем только добро. — Она всхлипнула, наклонилась к Толиному уху и сказала: — Теперь я осталась совсем одна.

      Ему очень хотелось сказать: «Это неправда. Я всегда с тобой. Я сделаю для тебя все, что угодно», но на самом деле  он не мог ничего для нее сделать.

      — Дом мы почти закончили. Я все думала: вот Коля выйдет на пенсию, переедет насовсем в Плавни, и заживем втроем, по-семейному. Пустой дом стоит, тихий. Ни голосов в нем не слыхать, ни шагов. Я даже ночевать там боюсь. — Таисия Никитична вдруг заплакала, размазывая по щекам слезы своей скрюченной ладошкой. — Что с нами теперь будет? Ты наверняка не захочешь там жить, а продавать жалко, ой, жалко. — Она схватила Машу за руку, привлекая ее внимание. — Красивая ты и вся городская. Тебе развлечения нужны, театры, концерты. А у нас глухомань да жизнь тяжелая: сад, огород обрабатывать нужно. К одному колодцу за день раза три приходится сбегать. Но я к этому месту так привыкла, так привыкла. Пускай меня и похоронят там.

       — Зачем продавать? — удивилась Маша. — Живите, как жили. Теперь это ваш дом. Может, когда-нибудь я приеду…

    Это «когда-нибудь» показалось ей самой несбыточным и очень далеким. Прежде, чем ему свершиться, наверняка придется претерпеть много невзгод, страданий, мук. Последнее время жизнь казалась ей непрекращающейся  борьбой, и короткое появление в ней Эндрю еще больше обострило и усилило тоску.

      Маша знала, что дом принадлежал ее отцу. Когда отец исчез, Устинья сказала как-то: «Дом нужно переписать на тебя. Ты его единственная наследница и хозяйка всего, что после него осталось». Кажется, так и сделали. Устинья хранила все ценные бумаги в сумке за стопкой постельного белья в шкафу. «Но Ян тоже наследник. Такой же, как и я, — подумала Маша. — Ему принадлежит половина всего, что там есть. Мы — две половинки одного целого…»

      — Я могу переписать дом на вас, — вдруг сказала Маша. — Думаю, Ян не станет возражать.

      — Не надо сейчас об этом. И вообще…

      Толя замолчал и отвернулся.

     — А я считаю, эту проблему нужно решить как можно скорей, — горячо возразила Таисия Никитична. — Маша всегда может приехать и жить у нас сколько захочет. И не только она, а все ее семейство. И у дома должен быть хозяин. Ведь ты, внучек, построил его своими  руками.

      — Я перепишу его на Толю. Завтра же. Это нужно было сделать давным-давно, но мне почему-то не пришло в голову, что это может иметь какое-то значение.

     Маша встала и решительно направилась в спальню. Она вытряхнула содержимое старой кожаной сумки прямо на кровать и стала разбирать его дрожащими от волнения руками. Ее белокурый локон в конверте, на котором рукой Устиньи написано: «1957 год, 12 июня», крохотная, с загнутым уголком, фотография маленького мальчика. На обороте надпись по-польски, и тоже рукой Устиньи: «Ян Франтишек Ковальский. 1942 год, 27 апреля». Письма отца к матери, перевязанные шерстяной красной ниткой, еще какие-то бумаги, ленточки, носовой платок с инициалами «А К», вышитыми гладью.

    Внезапно ее внимание привлекла визитная карточка. Она выделялась из поблекших реликвий прошлого своей современной яркой белизной. Маша взяла ее в руки и, прочитав написанную на ней фамилию, медленно опустилась на пол. Это была визитная карточка ее отца, Анджея Ковальского, с адресом его нью-йоркской квартиры и номером телефона.

 

 

      Дима сидел за рулем бежевого «универсала», который отец подарил ему на день рождения. Накрапывал дождь, и на улицах было скользко, но Дима не любил ни при какой погоде ползти черепашьим шагом, предпочитая ему «третью космическую скорость». Определенное количество нулей в номерном знаке предупреждало гаишников о том, что с водителем данного транспортного средства лучше не связываться. Безнаказанность воодушевляла Диму на новые подвиги, и он в любое время года, дня и ночи жал на всю железку, заставляя даже бывалых московских таксистов уступать ему дорогу.

    Он лихо свернул с улицы Горького в Брюсовский, едва не протаранил мусорный бак возле «Балалайки»[2], чертыхнулся, свернул направо, налево, еще направо и угодил правой фарой в бампер длинного серебристого «мерса», который какой-то кретин поставил почти посередине дороги. Раздался мерзкий скрежет металла и звон стекла. Дима матюгнулся и, не глуша мотора, выскочил из машины, полный решимости разобраться по-свойски с владельцем серебристой штуковины. Он смело открыл рот, собираясь для начала обозвать его козлом и идиотом, но вдруг увидел перед собой приятеля по игрищам настоящих мужчин, которого звали не то Олегом, не то Игорем. У этого Олега не то Игоря, моментально вспомнил Дима, был между ног не пистолет, а настоящая царь-пушка.

       Приятели обменялись крепким рукопожатием.

      — Чепуха, — сказал Дима, кивая головой на свою разбитую вдребезги фару. — Починят фраеры. Но это дело нужно спрыснуть. Ты что тут делаешь в засаде?

         — Так, одну птичку караулю, — постарался как можно небрежней ответить Игорь.

      — Тогда идем в мой холостяцкий вертеп, а твоя птичка никуда не денется — сама к тебе прилетит. Старик, ты не представляешь, как я рад тебя видеть.

       Разумеется, Игорь  знать ничего не знал о семейном положении Димы — участникам игрищ для настоящих мужчин и в голову бы не пришло задавать друг другу столь скучные и пошлые вопросы. Игорь с удовольствием принял приглашение приятеля, ибо чувствовал интуитивно, что это девушка уже не появится сегодня. Так почему бы ему не напиться с горя с тем же Васей, Петей или как там его?..

    В обсаженном молодыми елочками доме из желтоватого кирпича жили исключительно сильные мира сего и их отпрыски. Впрочем, и в тех игрищах участвовали только они. Исключение делалось лишь для дам-актрис — женщин этой романтично-сексуальной профессии жаловали даже монархи и прочая знать всех времен и народов, если только они не были геями. И Дима был одним из сильных мира сего — чей-то сынок или внук, а, может, и то, и другое. Но это тоже не имело для Игоря никакого значения.

      Они устроились на кухне. Дима разлил по пиалам «арак» — два дня назад ему доставили из Улан-Батора посылку, в основном состоявшую из крепкой монгольской водки, — сказал «поехали» и выпил до дна. Игорь последовал его примеру. Потом на столе появились банки с икрой, крабами, огрызки позавчерашнего хлеба — Дима уже целую неделю вел холостяцкий образ жизни.

      Пирушка проистекала молча, если не считать коротких тостов, обычно произносимых Димой, и глухого звяканья пиал. Игорь мрачнел — алкоголь делал его несчастным, злым, в последнее время еще и выбивая из-под ног почву и переселяя в какое-то вакуумно-невесомое пространство. Что касается Димы, то он, напротив, добрел под влиянием спиртного и, приняв его в определенном количестве, становился чрезвычайно словоохотливым.

      — Понимаешь, старик, не любит она меня, а я без нее жить не хочу. Не хочу — вот и все. Зачем жить, если можно не жить?.. Вот ты скажи мне, зачем жить? А, сам не знаешь. А я знаю: я буду жить чтобы пить. Ясно? И пить, и жить. Сначала пить, потом жить, а после опять пить. Красивая она баба, только с большим гонором. Хочешь, познакомлю?

        — Нет, — буркнул Игорь. — Я не специализируюсь на женах друзей. Бабья и без того хватает.

     — Ну, и правильно делаешь. Тебе хватает и мне хватает, хоть у меня такая малю-юсенькая пушечка. Скорее даже пулеметик. Та-та-та-та-та — и все девки в лежку. Еще та-та-та-та и… — Он всхлипнул. — А она меня не хочет. Статуя, а не женщина. Никого не хочет. Богини, они редко связываются с простыми смертными, а если и связываются, то только из жалости. А я не хочу из жалости. Понимаешь, не хочу — и все!

      Он хватил кулаком по столу, попал в банку с икрой, отшвырнул ее в угол и, упав лицом на клеенку, залился пьяными слезами.

      Игорь встал размять ноги. Проклятый вакуум — из-за него распирает всю начинку и, кажется, вот-вот вылезут из орбит глаза. Ему казалось, он идет не по земле, а по этому вакууму, проваливаясь в него по самое колено и с трудом вытаскивая ноги. Он заглянул в столовую. Темно. Быстро захлопнул дверь. Пьяный, он всегда боялся темноты, казавшейся ему населенной отвратительными бестелесными существами с круглыми головами. Игорь с детства ненавидел все круглое и обтекаемое, делая исключение только для женского тела. Он толкнул дверь напротив. В той комнате горел торшер.

      И тут он увидел ее.

    Она смотрела на него с большой фотографии на стене и дерзко улыбалась. На фотографии поменьше она была в парике и с жирно накрашенными губами. Ее глаза блестели потусторонне таинственно. Потом он увидел ее в старомодном закрытом купальнике — она подняла руки, собираясь взлететь.

      Игорь схватился за голову и рухнул на тахту. Он знал, что эта женщина его никогда не оставит, что она придет к нему и заставит расплатиться за все. Она настоящая ведьма, оборотень. Она нарочно заманила его в эту квартиру, обернувшись тем слюнявым алкашом.

     Он натянул на голову плед и затаился, чувствуя, как тело сотрясает крупная дрожь. Она здесь, в этой комнате, с ним. Это она высосала весь воздух. Вот она взлетела со шкафа — он отчетливо слышал хлопанье крыльев. Сейчас она опустится ему на голову и расколет ее пополам одним ударом своего клюва. Больно, ой, как больно! Как же он не понял с самого начала, что та девушка — это она?..

      Игорь вскочил, замахал руками, бросился к двери. Распахнув ее, едва не сбил с ног Машу. Он испустил нечеловеческий вопль и попятился назад.

      — В чем дело? — громко спросила Маша. — Что вам нужно в моей комнате?

      Он замер, не в силах отвести от нее взгляда. Она была в черном платье и черной вязаной шали с кистями. Красива, но бледна, как мертвец. Ну да, ведь он сцедил из нее всю до капли кровь.

      Он пятился к окну, а она наступала, размахивая своими широкими крыльями. Он не понимал ни слова из того, что она ему говорила, но видел по ее глазам, что она разъярена. Сейчас слетится вся нечисть и устроит над ним страшный суд.

      За ее спиной что-то колыхнулось, выскочил кто-то большой и страшный с налитыми кровью горящими глазами.

      — Это он! Я убью его! — прозвучал громкий глас.

     Игорь успел увернуться и даже вспрыгнуть на подоконник. Теперь ему не страшны никакие темные силы. Тем более где-то уже бьют куранты.

     Он стоял на подоконнике и смотрел в темно синюю даль ночи. От спасительно призывного боя часов его отделяет холодная прозрачная стена. «Семь, восемь, девять…» — считал он вслух, стараясь не обращать внимание на происходившее за его спиной. Главное — не оборачиваться. Стоит обернуться — и он окажется в их власти. На слове «двенадцать» Игорь с силой ударил коленкой по стеклу и с победным хохотом рухнул вниз, сломав при падении самую большую и красивую елочку.

 

 

      Маша рассказала Толе о странной находке в сумке Устиньи, взяв с него слово больше никому об этом не говорить. Ею обуревали самые противоречивые чувства: радость обретения сменялась горечью обиды. Выходит, он не утонул, а бросил их: ее, мать, Устинью. Она тихо плакала ночами, оплакивая еще и внезапную смерть Николая Петровича, этого доброго простодушного человека, который посвятил всю свою жизнь брошенному на произвол судьбы семейству Анджея Ковальского.

      Она пыталась представить отца таким, каким он был, когда они только переехали в дом у реки, и вдруг обнаруживала, что совсем не помнит, как он выглядел. И не было рядом Устиньи, которая могла бы ей помочь вспомнить. И даже Яна не было. Зато был Толя.

      Когда-то он не сумел спасти от смерти ее мать, вернее, не успел и почему-то отпустил на волю убийцу. Зато теперь он спас жизнь ей, Маше — ведь это он настоял на том, чтобы  проводить ее домой.

   И она снова плакала, теперь уже оплакивая мать, Устинью, свое безвозвратно ушедшее вместе с ними детство, несбывшиеся мечты.

     Но она не допустит, чтобы не сбылась  эта мечта. Она будет, будет петь на большой сцене. Ради этого она готова на все. Ей уже не надо ничьей любви. Отныне ее любовь — музыка, только музыка. Музыка никогда не разочарует и не изменит.

      Она не хотела звонить в Нью-Йорк, но Толя сказал перед отъездом в Плавни:

      — Позвони ему. Быть может, ты нужна ему именно сейчас.  Ведь он недаром оставил свою визитную карточку. Я понял, как мне был дорог отец, когда потерял его. Прости его, и тебе самой станет легче.

   Она терзалась и не находила себе места еще три дня после Толиного отъезда. В конце концов, не выдержала и позвонила. Телефон в Нью-Йорке молчал. Он молчал два дня спустя, неделю, месяц. Маше казалось иногда, что этот огромный город вымер и превратился в пустыню.

      И в сердце у нее было пустынно.

 

 

 

      Анджей пил виски, лежа на краю бассейна в своем новом доме в Малибу, который Сьюзен купила втайне от мужа и преподнесла ему в подарок  в день рождения. Это было экзотически роскошное поместье с целым каскадом водопадов, павильоном для светских приемов, похожим на парадный зал во дворце русских царей из американского фильма, оранжереей, где порхали с ветки на ветку райские птицы и цвели тропические цветы, огромной круглой кроватью в спальне, потолком и стенами которой служили зеркала. Он хлопал от восторга в ладоши, осматривая свое новое поместье, поселившись в нем, уже через неделю запил горькую.

      Это был конец. Его словно придумал кто-то очень злой и изобретательный — он был выдержан в стиле сюжета, по которому развивалась его, Анджея Ковальского, жизнь с самых юных лет. Мечта романтика, воплощенная фантазией Голливуда, этой всеми признанной фабрики грез. Хэппи энд с горячо и преданно любящей женщиной под боком, отдавшей ему вместе с сердцем набитый золотом кошелек. Эдем с пением тех самых птиц, чьи голоса слышали еще не искушенные змеем Адам и Ева. Журчание водопадов под окном спальни, на потолке и стенах которой отражается мужчина, делающий вид, будто он любит женщину, исцеленную от страшного недуга этой его поддельной любовью.

      Анджей швырнул в кусты пустой стакан, плюхнулся в голубоватую ни чем не пахнущую воду и поплыл. Когда он вылезал из воды на противоположном краю бассейна, на пороге дома появилась Сьюзен. Она была в соломенной шляпе, узком черном бикини и с подносом в руках. Она несла ему только что поджаренные тосты, ананасовый сок и крупную калифорнийскую клубнику с капельками утренней росы на густо красных глянцевых боках. Она улыбалась, она вся светилась от счастья и готова была ради мужа на любые жертвы. Ну чем не мечта обитателя наполненной лунным светом и музыкой Листа  мансарды?..

      Анджей издал дикий рык и кинулся в джунгли, созданные искусными и заботливыми руками целой бригады лучших садовников Голливуда.

        Прошло ровно три с половиной месяца с того дня, как он расстался с Машей.

 

 

      — Ян, милый, я так рада тебе, — говорила Маша, избегая смотреть брату в глаза. — Я теперь в основном живу здесь, хотя у Димы тоже бываю. Странная у нас семейка, правда? — Она хлопотала, накрывая на стол в небольшой уютной кухоньке окнами на Мосфильмовскую улицу. — Свекор перед пенсией сумел отхватить квартиру для своего любимого внука. Ну, а пока он не может жить один, ею разрешено пользоваться мне.

    — Ты похудела, — заметил Ян, тоже избегая смотреть в глаза сестре. — И изменилась в лучшую сторону. Это не комплимент, а правда. С тобой за это время будто случилось что-то очень важное и… серьезное. Я почему-то очень тревожился за тебя. Ты получила мое письмо?

      — Нет. Но я и не ждала от тебя письма. Ведь ты мне никогда не пишешь.

      — Бог с ним, с письмом. У тебя все в порядке?

    — Кажется, да. Но… Быть может, когда-нибудь я решусь рассказать тебе, что пережила за эти три месяца. — Маша вздохнула. — Но скорее всего, нет. Потому что я очень самолюбива и вряд ли когда-нибудь захочу выглядеть в твоих глазах в невыгодном свете.

      — Ты влюбилась? — тихо спросил Ян.

      — Да… Хотя уже нет. Все прошло. Выдумка. Обман, — быстро и уж больно как-то заученно проговорила Маша. — Если бы рядом был ты, ничего подобного не случилось бы.

      — А что все-таки случилось? — поинтересовался Ян, сам поражаясь своей настойчивости.

      — Случилось… Но только не то, что ты думаешь. Понимаешь, я обнаружила в сумке Устиньи визитную карточку нашего отца.

      Ян присвистнул.

      — Я звонила ему по тому номеру десятки раз, но никто не ответил. Ян, ты хотел бы увидеть своего отца?

   — Я не помню его. Не знаю, какой он и вообще… Наверное, это очень трудно обретать то, с потерей чего давно смирился.

    — Может, ты и прав. Я сама не знаю, что скажу ему, если когда-нибудь дозвонюсь в Нью-Йорк. Интересно, почему Устинья утаила от нас, что отец был в Москве? — недоумевала Маша. — Последнее время она была какой-то странной. Может, она страдала из-за того, что отец… — Маша замолчала, представив невольно, какие чувства испытал отец, когда, придя навестить ее мать, вместо нее увидел Устинью, и что испытала Устинья. — Бедная… — вырвалось у нее. — Так вот почему последнее время с ней творилось что-то странное.

 

 

      Маленький Ян уже превратился в довольно высокого худощавого мальчика со светлыми локонами, обрамляющими большой, слегка выпуклый лоб, и капризными пухлыми губами. Но он был вовсе не капризным ребенком, а очень приветливым и неприхотливым, хоть его и баловали все без исключения. И он, кажется, тоже любил всех без исключения. Правда, своего тезку любил больше всех. Но тут имела значение романтика дальних морей, которой был окутан образ дяди. Сейчас маленький Ян сидел на ковре в спальне и  строил маяк из разноцветных пластмассовых кирпичиков, кружочков, палочек и треугольничков детского конструктора. Он терпеливо ждал, когда мама, наконец, наговорится с дядей и тот поступит в его полное распоряжение.

      Дядя пообещал повести его вечером в цирк. Ян часто бывал в цирке с дедушкой и бабушкой, как-то даже был с отцом, но с дядей не был никогда. Он представил, с какой завистью будут смотреть все без исключения люди на него, шагающего нога в ногу с этим высоким бравым моряком.

   Маленький Ян пока был не в состоянии оформить в слова свои  претензии к отцу, однако он стыдился его и расстраивался, когда видел пьяным. А тут еще отец часто разговаривал с ним на каком-то полушутливом и даже непонятном языке и почти всегда оставлял без внимания заданные сыном вопросы. Мальчик обижался на отца, но ни с кем не делился своими обидами.

      Маму он обожал  и льнул к ней всем телом. Он не любил, когда его целовали бабушка с дедушкой, зато поцелуи мамы доставляли наслаждение. Мама была красивая, вся какая-то душистая и струящаяся, и маленький Ян очень боялся, что ее украдут — ведь она почти всегда ходит по улицам одна. Ему даже во сне несколько раз снилось, как он вырывает маму из страшных мохнатых рук какого-то чудовища. Ему хотелось вырасти поскорей и стать ее настоящим защитником. Когда в Москве гостил дядя Ян, мальчик был спокоен за маму.

      Еще был этот странный дядя Толя, который как-то посадил его на плечи и стал бегать с ним по всем комнатам. Было очень весело и немного страшно, потому что дядя Толя раскачивался на ходу. Он все время смеялся, и Ян спросил у него: почему ты смеешься? Дядя Толя перестал смеяться, снял Яна с плеч и осторожно посадил на диван. Сам сел на ковер и сказал, гладя мальчика по руке:

      — Потому что я очень люблю твою маму. Ты даже представить себе не можешь, как я люблю твою маму. Но только ты никому об этом не говори, ладно? А то меня будут ругать.

      — Кто тебя будет ругать? — удивился Ян.

      — Думаю, все, кроме тебя, Ванечка.

      — И даже мама?

     — Мама? Твоей маме все равно, люблю я ее или нет. Но я не переживаю из-за этого. Я очень счастлив, что люблю ее. Если бы ты знал, как я счастлив!

      — Как?

    Ян во всем любил полную ясность. И вообще ему нравилось разговаривать с этим странным дядей Толей — он был похож на озорного мальчишку, который может придумать вдруг очень веселую шалость.

      — Как царевну из сказки.

      — Но ты же не царевич. Царевну могут любить только царевичи, — со знанием дела заметил Ян.

      — Да, я не царевич. — Толя вздохнул. — Зато я твой… — У него чуть не вырвалось «отец», но он вовремя спохватился и сказал: — Друг. Ведь я твой друг, правда?

       — Правда. Только тогда приезжай чаще, ладно?

    Дядя Толя подпрыгнул почти до потолка, встал на четвереньки, зарычал, как дикий зверь, и забегал вокруг стола, выгнув колесом спину. Как медведь в зоопарке. Яну стало очень весело, и он хохотал до слез, хоть мама и сказала, что сегодня смеяться нельзя, потому что умер дедушка Коля. Но мама их не ругала — она сама улыбнулась, когда увидела, что они вытворяют.

    …Дядя Ян стоял на пороге комнаты и молча смотрел на своего тезку. Мальчик поднял голову от только что завершенного сооружения и сказал:

      — Такой маяк будет стоять на мысе имени Лемешева. Он тебе нравится?

      — Пожалуй, да, — серьезно ответил дядя Ян. — Только вот мыса Лемешева в природе не существует.

      — Ну и что?  Я переименую в мыс Лемешева мыс Горн. Если они не захотят сделать это добровольно, я пошлю морских пехотинцев или сброшу на них водородную бомбу.

      — Тогда это уже будет не мыс Лемешева, а трещина в земной коре имени Ивана Павловского. Звучит, а? Собирайся, воитель. Мама с нами идти не хочет.

      Этому последнему обстоятельству маленький Ян обрадовался, хоть и не подал вида, — он ревновал маму к дяде Яну и наоборот. Он не знал, почему это так, но ничего не мог поделать с собой. Это было очень сложное и противоречивое чувство, которое он прятал глубоко в себе. Оно слегка омрачало его радость по случаю приезда дяди.

 

 

 

         В цирке восхитительно пахло опилками и слонами. Ян знал и очень любил этот запах. Однажды, когда он был в цирке с дедушкой и бабушкой, после представления они пошли за кулисы, и дрессировщик посадил Яна на спину большому доброму слону. От его одежды еще долго пахло этим слоном, и Ян огорчился до слез, когда  бабушка заставила его переодеть костюм.

      Сейчас они сидели в первом ряду, и маленький Ян, пытаясь во всем подражать дяде, следил рассеянным и слегка скучающим взглядом за тем, что происходит на манеже, хотя на самом деле там происходили очень интересные события.

      Их не хотели пускать на представление, потому что в программе, как сказала билетерша, принимал участие гипнотизер. Мальчик сделал вид, что ему знакомо слово «гипнотизер» — перед дядей Яном ему всегда хотелось выглядеть умней, чем он есть на самом деле. Это у дяди Толи можно спросить все, что угодно. Дядя Ян пошел к администратору и их пропустили.

      Гипнотизер выступал в третьем отделении. В зале погасили свет, лишь на манеже мерцал круг разноцветных лампочек. Лилипуты расстелили широкую плюшевую дорожку и встали по бокам, приложив к высоким, украшенным павлиньими перьями шапкам свои крохотные ладошки. Потом под барабанную дробь на сцену вышел мужчина в  цилиндре и длинной атласной пелерине и женщина в блестящем, похожем на чешую большой рыбы, платье. У нее были длинные черные волосы и маленькая корона на голове.

      Маленький Ян затаил дыхание, интуитивно почувствовав, что сейчас случится нечто из ряда вон выходящее, что ему суждено запомнить на всю жизнь. Ему даже сделалось немного страшно, и он нащупал в темноте руку дяди Яна, ожидая от него ободряющего пожатия. Дядина рука оказалась холодной и безжизненной. 

     — Что с тобой? — шепотом спросил мальчик и, не дождавшись ответа, обиженно отвернулся и стал следить за представлением. Ему казалось, будто он спит и видит сон. Руки и ноги были тяжелыми, и он не мог ими пошевелить. Зато сон был чудесный.

       По арене порхали феи в развевающихся одеждах, подчиняя каждое свое движение взмахам волшебной палочки в руке женщины в блестящем платье. Потом лилипуты построили замок для своей принцессы, которая пела, играла на скрипке, танцевала в белой пачке и на пуантах. И все под взмахи волшебной палочки этой переливающейся всеми цветами радуги женщины. Мужчина в цилиндре и пелерине стоял чуть в стороне и делал ей какие-то знаки на пальцах.

      Внезапно вспыхнул свет. Ян сладко зевнул, протер глаза и посмотрел на дядю. Тот спал, свесив голову на правое плечо и скрестив на груди руки.

     — Проснись, проснись же, — теребил его Ян. — Представление закончилось, нам нужно ехать домой. Дядя Ян, проснись, пожалуйста…

        Мальчик долго крепился, но в  конце концов расплакался.

      Подошла билетерша и кто-то из администрации цирка. Ян все так же спокойно спал в кресле. Потом мальчик увидел совсем рядом эту женщину. Она была в короне и с распущенными по плечам волосами, только вместо блестящего платья надела джинсы и свитер. Маленькому Яну женщина показалась очень красивой, вот только глаза у нее были черные и злые.

       Женщина сжала голову дяди Яна обеими ладонями и стояла над ним минуты три, не мигая глядя ему в лицо. Мальчику сделалось страшно, и он снова заплакал. Вдруг женщина быстро отняла ладони от головы дяди Яна и хлестнула его по лбу маленьким блестящим прутиком, который вытащила из кармана джинсов. Он открыл глаза, зевнул, потянулся. Женщина засмеялась, спрыгнула на манеж и бросилась бегом к бархатному занавесу со звездами, отделявшему арену от цирковых кулис. Прежде чем нырнуть в его широкие складки, она обернулась и посмотрела в сторону все еще сидевшего в своем кресле Яна. Он вздрогнул и схватился за голову.

      Мальчику с большим трудом удалось увести дядю из полутемного пустого зала.

 

 

       Ян шатался словно пьяный и был очень бледен. Маша уложила его в кровать и даже помогла раздеться.

        — У тебя что-то болит? — с тревогой спросила она. — Что случилось? Что?..

      — Я люблю ее. У нее нежная бархатная кожа, красивые смуглые груди и маленькая родинка на правом боку, — бормотал Ян. — Я не могу без нее жить. Она умеет целовать горячо и нежно. Она делает мне очень приятно. Я люблю ее. У нее нежная бархатная кожа, красивые смуглые груди и родинка…

      Он твердил это не переставая, лежа на спине с полуприкрытыми глазами, а Маша стояла и смотрела на него, не зная, что ей делать. Внезапно она нагнулась и принялась тормошить брата за плечо, хлестать ладонью по щекам, но все оказалось напрасным. Он лежал и твердил:

        — Я люблю ее. У нее нежная бархатная кожа…

      Маша бросилась в спальню. Маленький Ян уже самостоятельно переоделся в пижаму и лежал теперь под одеялом, сложив на груди руки и терпеливо глядя на дверь.

        — Мамочка, он заболел? Ты позовешь доктора? — спросил он.

      — Я не знаю… С ним творится что-то странное. Расскажи мне, что случилось? — попросила Маша, присаживаясь на край кровати.

      — Дядя Ян заснул в кресле. В третьем отделении. Выступал… гип-но-ти-зер. — Произнеся это трудное новое слово, мальчик с довольным видом посмотрел на мать. — Он спал, когда закончилось представление, и тетя с длинными черными волосами разбудила его. Она…

    Маша услышала, как заскрипела тахта, и метнулась в соседнюю комнату. Ян встал и, выставив вперед руки с растопыренными пальцами, шатаясь, медленно шел к двери.

        — Я  не пущу тебя!

     Маша повисла у него на шее, и он попытался ее оттолкнуть. Его движения были медленными и неуверенными, и в конце концов оба рухнули на ковер. Маша больно подвернула левое запястье и там что-то хрустнуло. Из глаз брызнули слезы. Она сжала запястье здоровой рукой и разрыдалась. Она видела, как Ян медленно поднимается с пола.

      — Ян, милый, прошу тебя, не уходи. Я так люблю тебя. Только не уходи, не уходи… — твердила она.

      Он словно не слышал ее. Громко хлопнула входная дверь. Маша с трудом заставила себя подняться с пола.

      — Ян, я люблю тебя! — крикнула она на весь подъезд. — Больше всех на свете!

      Кабина лифта медленно спускалась вниз.

 

 

      — Вы выступили на прослушивании хуже, чем я от вас ожидала. И тем не мене жюри сочло возможным послать вас на конкурс. — Надежда Сергеевна внезапно обняла Машу за плечи и, увлекая в темный коридор, спросила обеспокоенно: — Славная моя, что с тобой? Одни глаза и голос остались. Нельзя так. Ведь мы с самого начала договорились: искусство прежде всего. Ну, а жизнь… Это такая ерунда и скукотища. Поехали ко мне. Поболтаем, попьем чайку, послушаем пластинки. Мне привезли из Италии новые записи Миреллы Френи  и Пласидо Доминго. Все просто помешались на этом молодом красивом испанце, а я, если честно, предпочитаю Володю Атлантова…

     Маша листала альбомы с фотографиями знаменитых и не очень певцов, рецензиями из газет, журналов, пила чай, отвечала на вопросы Барметовой, но делала  это автоматически. Пока Барметова не взяла обеими руками ее лицо и не заставила посмотреть себе в глаза.

      — Целый океан трагедии. Лиза после встречи с Германном возле Канавки[3]. Девочка, ты рискуешь потерять голос, а вместе с ним и себя. Неужели это все из-за какого-то самовлюбленного существа мужского рода, предпочитающего пирожным черный хлеб, а душе и интеллекту сиськи седьмого номера и толстую задницу?

    — Нет, это не совсем так, — тихо возразила Маша. — С этим бы я, наверное, смогла справиться и, кажется, уже справилась. Но я потеряла брата.

      Барметова всплеснула руками.

      — Что с ним случилось? Девочка моя, расскажи, если хочешь. А если нет, то прости мое любопытство и длинный язык.

     — Он не умер, но мне, наверное, было бы легче его похоронить, чем знать, что он… ведет некое подобие растительного существования. Словом, мне кажется, я потеряла его навсегда.

     — А ты, я вижу, ревнива. — Надежда Сергеевна сказала это с явным одобрением в голосе. — Ишь, как глаза при этом блеснули. Страстная ты у меня девочка. Наверное, не только в музыке. Брат — это тот красивый моряк, который тратит много денег на цветы и почему-то всегда стесняется преподнести их тебе сам?

      — Да. Он был каким-то странным. Мне казалось, он очень любил меня. Но стоило снова появиться этой цыганке, и он превратился в ручную болонку.

      И Маша рассказала Барметовой о том, что произошло с Яном несколько лет назад и что случилось сейчас.

    — Она его куда-то увезла. Ни я, ни его приемные родители не могут найти никаких следов, — заключила она своей рассказ.

      — Насколько я понимаю, если бы не эта Лидия, ты, моя славная, никогда бы не узнала, что твой брат жив, — задумчиво сказала Барметова. — Выходит, это она подарила вам несколько лет любви и счастья. А ты уверена, что он на самом деле твой брат?

 

[1] Вздох, мечта (итал.).

[2] Так называют в народе ресторан Дома композиторов.

[3] Сцена из оперы П.И. Чайковского «Пиковая дама».