Лиз сейчас играла Ми-бемоль мажорный ноктюрн Шопена. В душном, пропахшем кухней и табаком воздухе эта светлая музыка казалась случайной и мимолетной гостьей. Маша словно видела  у себя над головой большую белую птицу, зовущую в недосягаемую высь. Увы, ей уже не суждено взлететь − слишком тяжел груз воспоминаний, разочарований, роковых поступков. Смириться, забиться в нору и навсегда забыть про то, что на свете существует прекрасная возвышенная любовь. Или же она всего лишь выдумка этих безумцев романтиков, посвятивших свои короткие жизни служению несбыточной мечте?..

        Маша помнит, как она обрадовалась нежданно негаданной встрече с Франческо, как они кинулись в объятья друг другу, надеясь начать все сначала. И потерпели фиаско, хоть и не сразу поняли это.

        Еще в Акапулько, куда они поехали на неделю, чтобы побыть вдвоем, Маша обнаружила, что ласки Франческо стали ей почти безразличны, что она не в состоянии отвечать на них так пылко, как раньше. В последнюю ночь их пребывания в Акапулько они допоздна засиделись в ресторане на вершине выступающей в море скалы.  Оба были слегка пьяны. У Маши тревожно ныла душа.

       − Франческо, прости меня, − сказала она  и, протянув руку, нежно коснулась щеки мужа. − Я стала какая-то другая.  Поверь, я очень тоскую по той Маше, которая любила тебя.

       − Я тоже. − Он вздохнул и горько усмехнулся. − Это я во всем виноват. Постараюсь сделать так, чтоб ты снова меня полюбила.

        − Сделай, обязательно что-то сделай. − Она смотрела на него полными слез глазами. − Я хочу, чтобы было как раньше, хоть и знаю, что так уже не может быть.

      Они танцевали под мелодию очень знакомой испанской песни. Когда-то давно ее пела Лолита Торрес. И Маша вдруг вернулась в свое детство, к Устинье… Но и эти воспоминания коснулись ее сейчас лишь мимоходом, оставив душу не растревоженной. Она прижалась всем телом к Франческо, закрыла глаза, пытаясь убедить себя в том, что дороже его нет у нее никого на свете. И вдруг отчетливо вспомнила Берни.

        − Что с тобой, любимая? − спросил Франческо, нежно целуя ее в лоб. − Ты словно увидела корабль-призрак.

      − Это так и есть, − прошептала Маша. − Но ты не обращай внимания, ладно? Никакие призраки не должны нас больше разлучить.

      Когда они наконец добрались до постели, Маша, приподнявшись на локте и щекоча концами волос грудь Франческо, попросила тихо:

        − Расскажи мне о ней немного. Она же мне сестра…

        − Мы условились не говорить о прошлом, − сказал Франческо и отвернулся.

        − Наш уговор остается в силе, и я тебя совсем не ревную к ней. Но мне…  Понимаешь, она не безразлична мне.

        Франческо потянулся к пачке сигарет на тумбочке и закурил.

        − Она оказалась совсем не такой, как… В общем, я еще не встречал таких шлюх.

       − Она похожа на меня? Знаешь, я совсем ее не помню − я тогда точно во сне была. − Она взяла у него сигарету и жадно затянулась. − Похожа, да?

        − Вероятно. Но я понял это совсем недавно. Тогда я как-то не обратил внимания на это сходство.

       − Ты думаешь о ней, − задумчиво сказала Маша, не испытав при этом ни капли ревности. − Я бы очень, очень хотела с ней повидаться.

       − Это невозможно, − вырвалось у Франческо. − Вы совсем разные. У нее было столько мужчин, и всем им она отдавалась за деньги. Она…

        − Тебе она отдалась по любви, − перебила его Маша. − Она любила тебя, быть может, самой первой любовью.

        − Первой любовью? После всех тех мужчин, какие у нее были? Она сама рассказывала мне, что у нее их было дюжины четыре, если не больше. Мария, давай лучше закончим этот разговор. − Франческо нервно загасил сигарету и натянул до подбородка простыню. − Вся эта история не стоит того, чтобы мы говорили о ней.

        − Стоит. Мы живем на ее деньги. Я чувствую себя перед ней очень виноватой − ведь это я отобрала у нее тебя. Она ради тебя готова на все, а я…

        И Маша тяжело вздохнула.

        − Послушай, малышка, хватит терзать себя, а заодно и меня. − Франческо наклонился и нежно поцеловал Машу в губы. − Мы вместе, а все остальное не имеет значения. И вовсе не на ее деньги мы живем, а на деньги старика Тэлбота. Пускай еще спасибо скажет, что мы не обратились в суд и не потребовали компенсации за то насилие, которое сотворила над тобой эта сумасшедшая Шеллоуотер[1]. Помнишь, я прозвал ее так когда-то? Им бы обошлось это в парочку миллионов, если не больше.

        − Она не сделала мне ничего плохого, − тихо сказала Маша и, откинувшись на подушку, закрыла глаза. − Она исполняла все мои желания. Потом она куда-то исчезла…

        − Наверное, ее наконец засадили в психушку, − предположил Франческо. − Думаю, ее доченька тоже скоро там окажется.

        − Ты очень жестокий, − прошептала Маша. − Как ты не можешь понять, что женщина, которая любит…

        Она замолчала и повернулась к Франческо спиной.

        Франческо стиснул зубы. Он не мог понять причину Машиной холодности. Он так тосковал по ней все это время и сейчас готов был заниматься с ней любовью день и ночь.

     «Черт, она наверняка не может забыть красавчика Конуэя, − подумал он. − Попался бы мне этот дылда в укромном местечке, куда не достают руки шерифа. Уж я бы сумел оставить на его наглой физиономии отметины, которые не смогли бы залечить даже самые дорогие врачи».

        − Франческо? − тихо окликнула Маша.

        − Да, любимая?

     − Если она вдруг обратится к тебе за помощью, обещай мне, что ты… ну, вспомнишь о том, что она моя сестра. Обещаешь?

       − Ты требуешь от меня… − начал было Франческо и осекся. − Ладно, обещаю, если ты так хочешь. Только она вряд ли когда-нибудь обратится ко мне за помощью. − И едва слышно добавил: − Мне кажется, она, как и ты, очень гордая.

        …Сейчас он вернулся на свое место мрачнее тучи, и Лючия, подтолкнув невестку под локоть, шепнула ей на ухо:

      − Это Лила. Я точно знаю. Эта тварь стала толще бегемота, и с ней теперь даже задаром никто не хочет спать. Она все надеется, что Франко возьмет этого ублюдка Бобби, но я сказала ему…

        Маша так и не узнала, что сказала Лючия брату. Она встала, быстро обошла вокруг стола и положила руки на плечи мужу. Он обернулся. Вид у него был жалкий и растерянный.

        − Франческо, у меня кружится голова. Ты не мог бы проводить меня на террасу? − попросила она и крепко стиснула его плечи.

        Они прошли через зал, сопровождаемые любопытными взглядами многочисленных родственников.

       На террасе не оказалось ни души. Ею пользовались в основном днем, да и то если на улице было не очень жарко. Они сели на табуреты возле стойки, и Маша спросила:

        − Что-то  с ней  случилось?

     − Она попала в автокатастрофу, и врачи опасаются за ее жизнь. В ее сумочке обнаружили листок с моим адресом и телефоном. Я никогда не давал ей свой…

        − Ты должен немедленно вылететь в Париж, − перебила его Маша. − Помнишь, ты обещал мне…

        − Но как же ты? Ведь эта женщина была моей любовницей. Неужели ты не ревнуешь меня к ней?

        − Нет. Прости меня, Франческо, но я… я останусь тебе женой и матерью нашей Лиз. Все будет как прежде. Но я… больше не смогу заниматься с тобой любовью. Тебе ведь не надо, чтобы я делала это только из чувства долга, правда?

        − Я думал, ты… Ну да, я заметил, ты последнее время стала совсем равнодушной, но я думал, это пройдет, и мы снова…

        − Франческо, милый, никто ни о чем не узнает. Иначе они замучают своими советами и тебя, и меня. Ты сейчас вылетишь в Париж…

        − А ты? Что будешь делать ты?

     − То же самое, что делала последние годы: заботится о Лиз, петь по праздникам в церкви, давать уроки. Мне теперь совсем немного надо.

        − Но послезавтра я должен везти во Фриско эти чертовы контейнеры с…

       − Мы попросим, чтобы тебя подменил Массимо. Я слышала, он возвращается сегодня вечером из рейса. Думаю, у него хватит времени отоспаться и заполнить необходимые бумаги. Прошу тебя, Франко,  сделай это ради нас обоих.

        − Ты странная женщина, Мария, − задумчиво произнес Франческо. − Но знай: я не смогу жить без тебя.

 

 

 

        Никто из семейства Грамито-Риччи, даже вездесущая Лючия, не подозревал о существовании Сью Тэлбот, а главное о той роли, какую она сыграла в жизни их сына и невестки. Все до одного искренне верили, что деньги (эта совершенно невероятная сумма, размеры которой могли уложиться в голове разве что у владельца ресторана Сичилиано, да и то, наверное, не целиком, а частями) принадлежали Маше, которая либо заработала их, выступая на сцене, либо…  Разумеется, о том, что эти деньги ей мог дать Бернард Конуэй, вслух не говорили, но думать никто никому не мешал, тем более что на все вопросы о происхождении столь  кругленькой суммы и Маша и Франческо отвечали уклончиво либо попросту отмалчивались. Невестка вернулась в дом, где ее все так любили, сын был счастлив и, кажется, прощен, и добрые Аделина и Джельсомино делали все возможное, чтобы у детей наступил мир и лад. И лишь у брата с сестрой сложились натянутые отношения, в чем главным образом была виновата Лючия, другой раз придиравшаяся к нему по мелочам. Сама того не замечая, девушка превращалась с годами в настоящую мужененавистницу и на то, разумеется, были причины.

        У Лючии была нескладная и не по годам расплывшаяся фигура, которой так не соответствовала ее нежная возвышенная душа. Но тем мужчинам, с кем Лючии довелось общаться, до ее души не было никакого дела. Старики же, готовые польститься на молодость и порядочность девушки, вызывали в ней вполне понятное отвращение. И Лючия жестоко страдала, время от времени выплескивая на окружающих гнев несправедливо обделенного природой существа. Именно Лючия, всегда и беспрекословно бравшая Машину сторону в ссорах между мужем и женой, часто служила помехой их примирению. Со стороны вполне могло показаться, будто она задалась целью поссорить брата со своей невесткой, хотя это совсем не входило в ее планы.

       Сейчас она буквально сгорала от любопытства, куда с такой поспешностью укатил Франческо и не связан ли его отъезд с тем ночным звонком. Аделина (она болела гриппом и в тот вечер была вынуждена остаться дома) сказала, что ему звонили из Парижа по какому-то очень важному и срочному делу, и она дала телефон ресторана Сичилиано. Лючия попыталась было приступиться с расспросами к невестке, но Маша заявила, что ей тоже ничего не известно и что Франческо сказал, будто наклевывается выгодное дельце, связанное с перевозкой каких-то ценных грузов из Европы. Лючия этому объяснению не поверила и даже надулась на невестку, правда, всего на полчаса − она любила ее почти так же горячо и жертвенно, как малышку Лиззи. Отныне она следила за каждым шагом Маши, смекнув, что брат в первую очередь свяжется с женой.

       Он позвонил через три дня. Лючия только что отбыла в супермаркет пополнить домашние запасы продовольствия, что входило в ее обязанности. Трубку снял Джельсомино.

        − Папа, мне нужна Мария, − сказал  Франческо тусклым, почти неузнаваемым голосом. − Это очень серьезно.

        − Она занимается с мисс Боулти.

        − Это очень серьезно, папа, − повторил Франческо. И, тяжело вздохнув, добавил: − Очень.

     Джельсомино крикнул, чтобы Маша взяла трубку в гостиной, но класть свою даже не подумал − он считал самым искренним образом, что в их семействе не может и не должно быть друг от друга секретов.

     − Папа, я должен поговорить со своей женой, − сказал Франческо, слыша в трубке громкое взволнованное сопение Джельсомино.

        − Говори на здоровье. Разве я тебе мешаю?

        − Да. Положи трубку. Немедленно.

       Джельсомино очень огорчился, но подчинился приказу сына. Он поспешил к аппарату на кухне, но трубку там уже успела снять Аделина. Не в пример мужу, она была опытна  в делах подобного рода − еще бы, сколько довелось прослушать разговоров мужа с этими “porci putani”[2], а потому ее мастерство было доведено до истинного совершенства. Одним движением руки она выключила миксер и телевизор, прикрыла микрофон трубки сложенной вчетверо льняной салфеткой. Сын определенно чем-то расстроен. Вполне возможно, он связался с мафией. О, этот мальчишка способен отмочить все, что угодно − это она поняла еще когда сын только вылез из пеленок.

        − Мария, ты должна приехать. Немедленно. Иначе…

      Раздался пронзительный звонок электроплиты, возвестивший о том, что лазанья готова. Не помогла даже сложенная вчетверо салфетка − его услышали на другом конце провода.

        Франческо мгновенно оценил ситуацию.

      − Понимаешь, жена моего босса горит желанием познакомиться с тобой и посоветоваться относительно того, стоит ли учить дочку вокалу. От этого зависит сумма моего контракта. Приезжай как можно скорей, любимая. Я встречу тебя в Орли.

      − Вылечу вечерним рейсом, − не колеблясь ни секунды, ответила Маша. И тут же спросила срывающимся от волнения голосом: − А что говорят специалисты?

        − Она никого не желает слушать. Она…  Понимаешь, она хочет видеть только тебя.

        − Я все поняла.

      К возвращению Лючии Маша успела заказать по телефону билет и собрать вещи. До вылета оставалось чуть больше двух часов.

       − Лу, отвези меня в аэропорт. Я… мне что-то не по себе сегодня, и я боюсь садиться за руль, − попросила Маша, когда Лючия вошла на кухню, держа впереди себя упаковку апельсинового сока. − У Франческо наклевывается выгодный контракт. − Она смотрела на Лючию и в то же время сквозь нее. − Необходимо мое присутствие. Конечно, я могу вызвать такси…

        − Не стоит. Я буду готова через десять минут, − сказала Лючия и кинулась к машине выгружать коробки с морожеными цыплятами, пивом и кока-колой. − Надень шляпу и плащ. Похоже, собирается дождь.

        Маша села на заднее сиденье и, откинувшись на спинку, закрыла глаза. На душе было тревожно. По тону Франческо она поняла: положение критическое. Но Лючия ни о чем не должна догадаться: она непредсказуема в своей любви и в ненависти, следовательно, и в поступках,

    Полыхнула молния, и Маша открыла глаза. Когда-то очень давно под этим эвкалиптовым деревом, где сейчас остановилась на красный свет Лючия, они с Франческо занимались любовью. Это на самом деле было очень, очень давно. Но только время здесь совсем не причем.

       В ту пору она любила Франческо или, по крайней мере, думала, что любит. И знать не знала, что он обманывает ее с другой женщиной. Господи, лучше бы она  никогда об этом не узнала…  Они снова остановились возле светофора.

        Маша открыла глаза. Совсем незнакомый район. Она прекрасно знает дорогу в аэропорт, но здесь не была ни разу.

        − Лу, в чем дело? Где мы? − спросила она.

     − Это объезд. Черт бы побрал этих ремонтников. Не бойся, мы поспеем, сказала Лючия, со скрежетом переключая скорости.

       Маша снова закрыла глаза. Что-то случилось со Сью, думала она. Быть может, Сью умерла… Но если бы Сью умерла, Франческо не стал бы просить ее приехать. Бедняжка Сью. Наверняка была очень одинока в детстве − Устиньи встречаются так редко.

      − Мы попали в пробку, − сообщила Лючия, ожесточенно сигналя пытающемуся объехать ее справа грузовику. − Проклятье, я и не подозревала, что в нашем городе могут быть такие пробки.

        − Лу, мы должны поспеть на этот рейс, − сказала Маша. − От этого зависит… Ты понимаешь, что следующий будет только завтра вечером?

      − Но я же не виновата, что… Черт, кажется, кончился бензин. Эта проклятая стрелка только что показывала полбака. Мария, самолет все равно не вылетит в такую погоду.

        Лючия говорила что-то еще, но Маша уже не слышала ее. Она схватила сумку и, распахнув дверцу, выскочила на шоссе. Раздался визг тормозов, и вишневого цвета «линкольн континенталь» затормозил буквально в двух сантиметрах от нее, дыша в лицо жаром мотора.

       Через минуту Маше удалось поймать такси. По счастью, вылет рейса Нью-Орлеан − Париж задержали из-за технических неполадок на восемнадцать минут.

 

 

        − Ты приехала, − прошептал белый кокон из бинтов и ваты. − Я знала, ты приедешь. Но ты не должна была этого делать. Это… ненормально. Мне вообще кажется, мир сошел с ума. Или я сошла с ума, а? Кэп говорит,  будто ты заставила его ко мне приехать. Лучше бы соврал и сказал, будто сам так решил, правда? А то я не знаю теперь, как  мне себя вести. Я не должна тебя любить… Но мне хочется тебя любить. Скажи своему Кэпу, что он глупый наивный итальянец. Нет, не надо: я сама скажу. Он уже почти потерял тебя, но если он потеряет тебя совсем…

        Голос Сью звучал все тише, в уголке губ показалась капля сукровицы. Вошла сестра с осиной талией и ярко вишневыми губами и сказала на ломаном английском, что свидание закончено и больной пора отдыхать.

        Маша, пошатываясь, вышла в коридор. С кресла у противоположной стены ей навстречу поднялся Франческо.

       − Я беседовал с доктором, − сообщил он, когда они  спускались в лифте. − Ее шансы выжить практически равны нулю. Он сказал, у нее очень слабая иммунная система. Но главное то, что  она не хочет жить. Доктор говорит, это похоже на  навязчивую идею, потому что у нее нет никаких оснований чувствовать себя несчастной и покинутой − она сама категорически против того, чтобы сообщили деду и брату. Ей сказали, что человек, с которым она ехала в машине, умер на месте. Думаю, это был ее… возлюбленный. Вероятно, она хочет умереть еще и потому. И все-таки, мне кажется, нужно обязательно сообщить ее ближайшим родственникам.

        Франческо вздохнул, и когда лифт остановился, взял Машу за локоть.

        Она невольно отстранилась, но тут же, пересилив себя, прижалась к нему.

       − Мы не будем этого делать. Нет. Вот тогда она точно умрет. − Маша вдруг зашла вперед, положила руки ему на плечи и сказала, глядя прямо в глаза: − Прошу тебя, милый, говори ей каждую минуту, что ты любишь ее больше всех на свете. Что все это время  ты только о ней и думал. Что она нужна тебе. Что ты… Господи, Франческо,  помоги, помоги ей выжить!..

        Маша смотрела на него полными слез глазами.

       − Но если она выживет, мне придется выполнить свое обещание, а я не смогу без тебя. Пусть она лучше умрет, если ей так хочется умереть. Я не могу жертвовать своей любовью к тебе ради прихоти избалованной девицы.

      − Не надо громких слов, милый. − Маша на мгновение прижалась щекой к щеке Франческо. − Это не жертва. Это… обычное человеческое сострадание. Ты ей нужен, Франческо. Ты − та самая соломинка, за которую она сможет ухватиться. Прошу тебя, помоги ей…

        − Ты больше не любишь меня. Я  все понял. Это предлог от меня отделаться.

     Он стоял жалкий и растерянный посреди пустынного в этот ранний час вестибюля клиники, и у Маши вдруг больно сжалось сердце.

        − Я всегда буду рядом с тобой, − прошептала она, глядя в сторону. − Что бы ни случилось. Только помоги бедной Сью…

 

 

        Лючия пребывала в непоколебимой уверенности, что ее брат занялся чем-то нехорошим, да еще хочет втянуть в это дело Марию. Последнее время ее невестка, когда-то отличавшаяся упорным решительным характером, стала пассивной и мягкотелой, как моллюск без раковины, и плывет по течению. И Франко изменился: пристрастился к спиртному, дерзит родителям, часто повышает голос даже на свою любимицу Лиззи.  По мнению Лючии, ее брат был типичным неудачником − ни в деле не везет, ни в любви. Лючия была просто уверена в этом. А она знала, что, согласно статистике, именно на долю неудачников приходится самый большой процент убийств, краж, они же оказываются очень часто замешанными в темных делах. Да, да, она читала об этом в одной очень серьезной книге. В ней все было обосновано логично и в высшей степени убедительно.

        С помощью Аделины Лючия установила точное время первого звонка из Парижа. По счастливой случайности оказалось, что в тот самый вечер дежурила ее знакомая телефонистка. Лючия наплела Маддалене Бог знает что (откуда только фантазии хватило!): про отца Марии, за которым следят агенты КГБ (что скрывается за этой аббревиатурой, Лючия, разумеется, не знала); про своего благородного брата, взявшегося помочь несчастному, ну, и в том же духе.

     Маддалена уши развесила и лишь охала да ахала и торжественно пообещала все выяснить. Лючия, зная привычки родителей прослушивать все без исключения телефонные разговоры, сказала подруге, что будет ждать ее сразу после работы у выхода. И пояснила при этом таинственным шепотом и озираясь по сторонам, что «у Москвы длинные руки». (Эту фразу произнесли раз двадцать в каком-то шпионском телесериале, она ее не поняла, но, к счастью, употребила к месту.)

       Маддалене удалось узнать номер, с которого звонили, но она, заинтригованная рассказом подруги − всю ночь бедняге снились кошмары со стрельбой и взрывами − выяснила вдобавок, что этот номер принадлежит частной клинике в Париже. О чем и сообщила подруге, тоже, разумеется, соблюдая необходимые меры предосторожности.

        Лючия и виду не подала, как потрясло ее это открытие. Поблагодарив Маддалену, она сказала:

        − Бедняга, это он от них прячется там. Но Франко обязательно ему поможет. У нашего Франко хорошие связи.

      По пути домой Лючия крепко задумалась и даже умудрилась проехать на красный свет, чего с ней раньше никогда не случалось. К счастью, обошлось − полицейские роились возле врезавшегося в дерево трейлера, как осы возле дерьма. В тот вечер она едва дождалась конца ужина, и Аделина с нескрываемым недоумением поглядывала на дочь, лениво ковыряющую вилкой в тарелке. (Лючия не только отличалась аппетитом боксера-тяжеловеса, но и ходила в семейных чемпионах по скорости поглощения пищи).

      Она убежала к себе, не допив чай и даже не притронувшись к своему любимому шоколадному торту с клубничным кремом − гордостью Аделины, слывшей одной из лучших кондитеров округи. Под кроватью стояла картонная коробка со  старыми журналами. Кажется, в одном из них она прочитала эту страшную статью о…

        Лючия заперла дверь на ключ и вытряхнула журналы на пол. С обложек на нее вытаращили свои размалеванные глаза красотки в локонах, клипсах, оборках и прочих ухищрениях, игравших ту же роль в привлечении самцов, что и пестрые крылья бабочек. Это были сплошь журналы для женщин, и в них содержалась масса полезных советов относительно того, как не просто обратить на себя внимание мужчины, а подогреть его до такой степени, чтобы он согласился поставить свою подпись под выгодным для невесты брачным контрактом.  Но сейчас Лючия как никогда была далека от каких бы то ни было мыслей о замужестве. Где-то она читала, что в Париже, да, да, именно в Париже…

        Вот! Статья называется «Лучше иметь больные печень и почки, чем отдать здоровье ближнему». В ней говорится о том, что в Европе приобрела невиданный размах торговля человеческими органами, что существует множество подпольных организаций, которые поставляют эти органы в частные клиники. Обнаружено несколько трупов молодых людей, у которых отсутствуют печень, почки, сердце и даже глазные яблоки. Дело оказалось настолько прибыльным, что последнее время многие частные клиники идут на прямые контакты с бандитами, поставляющими им человеческие органы. Далее рассказывалось о том, что недавно в Париже была арестована группа врачей одной частной клиники, уличенная в трансплантации неизвестно каким образом добытых человеческих почек.

       Лючия в страхе захлопнула журнал. Вот какой контракт собирается подписать ее брат! Он будет возить из Америки в Европу органы специально убитых для этой цели людей. Святая Мадонна, да неужели Франко окончательно свихнулся?!

        Когда на следующий день Лючия приехала из супермаркета и увидела спешно собиравшуюся в дорогу невестку, она с ходу оценила ситуацию. Мария нужна им как прикрытие их грязных делишек. Разумеется, она ни о чем не догадывается, но Франко просил ее о помощи, и эта дуреха согласилась по первому его зову лететь на край света. Ничего, она, Лючия, костьми ляжет, но не позволит Марии вылететь в Париж сегодня. Ну, а завтра… Завтра будет видно − возможно, удастся что-то придумать.

        Лючия видела в зеркале заднего обзора, что Мария откинулась на спинку заднего сиденья и закрыла глаза. И в ее голове созрел план…

        Когда Мария выскочила из машины на бульваре Сен-Жермен, Лючия лишь самодовольно хмыкнула: до вылета самолета оставалось ровно двадцать две минуты.  Разве что невестке удастся подхватить космический корабль. Через сорок минут она позвонила из автомата в справочную службу аэропорта, и ей сказали, что ввиду технических неполадок самолет вылетел всего минуту назад.

     Лючия плакала от злости, медленно плывя в «фиате» среди обрушившихся на город потоков дождя.  Она провела бессонную ночь, полную тревожных кошмаров наяву, но утром, как ни в чем не бывало, ждала Маддалену возле входа на телефонную станцию.

        − Ты? − удивилась подруга. − Что стряслось?

        − Послушай, Мадди, у тебя есть минутка? − таинственным шепотом поинтересовалась она.

       − Целых пять, − сказала подруга. −  Знаешь, торт, который испекла твоя мама, настоящее объедение. Я бы очень хотела спросить у нее рецепт и…

        − Я сама напечатаю его на машинке и принесу тебе сегодня вечером, − пообещала Лючия, обнимая Маддалену за плечи и отводя в тень эвкалипта. − Слушай, вчера снова звонили от него, − зашептала она ей на ухо.. − Мария срочно вылетела в Париж. Боюсь, это может оказаться ловушкой. Ты бы не могла узнать номер телефона, с которого звонили вчера?

        − Постараюсь. Бедная Мария.  Неужели ее схватят и посадят за решетку?

        − Говори потише, − попросила Лючия. − И смотри: никому ни слова. А то они и за нас возьмутся. Так ты сумеешь узнать, с какого номера звонили?

        − Наверное. Приходи сюда в четыре. Слушай, а за нами еще не следят?

        Она испуганно огляделась по сторонам.

        − Это исключено. Я проверила, − с многозначительным видом изрекла Лючия.

        В четыре Маддалена сообщила подруге срывающимся от волнения голосом, что звонили с того же самого номера, что и три дня назад, то есть из парижской частной клиники.

        − Все ясно. Значит, его состояние внушает врачам опасение. Марии, разумеется, ничего об этом не сказали. Бедняжка.

       Теперь Лючия окончательно утвердилась в своих подозрениях. И решила принять соответствующие меры. Разумеется, в полицию она обращаться не станет − про их грубые неуклюжие методы работы снимают целые сериалы. Ну, а частные сыщики запросят кучу денег вперед, а потом, когда запахнет жареным, раскроют все карты полиции, чтобы не потерять свою вонючую лицензию.

        Ей самой придется вылететь в Париж. И как можно скорей. Деньги есть − Лючия иногда подрабатывала в качестве baby-sitter[3] и тайком от всех клала деньги в банк. К тому же можно продать кольцо, которое подарил ей Пеппино в день их помолвки. Удача, что он женился не на ней, а на этой кривоногой Лоре Миллер (Лючия, узнав о том, что он спутался с этой кретинкой, чуть было руки на себя не наложила − спасибо, Мария не отходила от нее целую неделю). Эта Лора родила ему двух ублюдков с заячьей губой. И виноват Пеппино − у них в роду три таких ублюдка, что они, разумеется, скрывали.

     Так вот, за кольцо дадут тысячи полторы, не меньше, плюс те две тысячи семьсот, что лежат на ее счету в банке. Родителям она скажет… Да, она скажет доверчивым Аделине и Джельсомино, что хочет отдохнуть с недельку на ферме у своей школьной подруги Нормы Свенсон. Норму она обязательно предупредит на тот случай, если предкам вдруг взбредет в голову туда позвонить.

        Вот  Лиззи жаль бросать…

       Но Лиззи днями просиживает за роялем, ходит только в школу и в церковь. Нужно приказать строго-настрого Аделине, чтобы глаз с девочки не спускала − чертов город превратился в последние годы в настоящий бордель.

      Через сутки Лючия уже сидела в салоне эконом класса летящего над Атлантикой «Боинга». Ей было очень неуютно оттого, что под полом, под ее обутыми в удобные туфли на низком каблуке ногами, не было ничего, а под этим ничего была вода − так сказала размалеванная, как настоящая путана, стюардесса. Лючия панически боялась воды, разумеется, кроме той, которая лилась из крана или душа, да и самолетом летела впервые в жизни.

 

 

      − Эй, ты, ну все на свете проспишь. Вставай, слышь? Вот сейчас пощекочу тебе ноздрю травинкой… Ага, боишься щекотки, да?

        Ваня с трудом разлепил веки. У него на груди лежал букет душистых полевых цветов и трав. Из-за него он  видел только  глаза Инги − они были бирюзово голубыми и полными счастья.

        − Ты не слышал, как я встала, да? − щебетала она, садясь рядом с ним на кровать. − Ой, утро клеевое было: роса, птицы поют, из-под ног кузнечики выпрыгивают. Наверное, в Раю так, если он есть на самом деле. Дядя Толя уже не спал − Шарика кормил и кошек. Представляешь, он добрый какой: всех бездомных кошек кормит. Мы с ним договорились на рыбалку поехать. Может, даже сегодня. Он совсем-совсем не такой, как я думала. Ой, какая же я дурочка, правда? Он меня дочкой зовет. Странно и… как-то приятно. Он сказал, что вы с ним вчера вечером бутылку водки распили. Это правда, да?

        − А больше он ничего тебе не сказал? − с тревогой поинтересовался Ваня.

        − Не-а. А что, еще что-то было?

       − Да нет, ничего. Это я так, − пробормотал он, вспоминая вчерашний вечер в подробностях. Все было так похоже на сон. Может, это на самом деле был сон?..

        − Понимаешь, я еще сам не знаю, правда то, что он мне сказал, или нет. Если правда…

        − А что он тебе сказал? − допытывалась Инга, возбужденно блестя глазами.

        Ваня не знал, что ему делать. С одной стороны, не хотелось иметь от Инги секретов, с другой…

        − Ну, скажи, Янек, дорогой, − теребила она его одновременно за руку и за ногу. − Ой, горячий ты какой. И красный как рак вареный. Небось, обгорел вчера. Давай, я тебя питательным кремом намажу, чтобы шкура не слезла. Но сперва скажи, а?

      − Понимаешь, он… да и бабушка тоже, говорит, что на самом деле мой отец не мой отец, хоть у меня его фамилия и отчество. Я, кажется, рассказывал тебе о том, что у него с мамой была…  любовь.

        − Ну да. И он ушел в монастырь. А мама твоя вышла замуж за другого. Это я уже знаю, − немного разочарованно сказала Инга. − Это никакая не любовь, когда охи и глазки друг другу строят. У меня так было с одним мальчишкой в четвертом классе. Скукотища.

       − Нет, не глазки. − Ваня слегка обиделся за мать.  Она жила в его памяти почти как идеал женщины. − Они… Словом, у них все было, и я, оказывается, его сын! − одним духом выпалил он и почему-то тяжело вздохнул.

        − Ой, как здорово! Значит, у тебя два отца. А у меня ни одного. − Инга нахмурилась, но всего на какую-то долю секунды. − Так вот почему он меня сегодня дочкой назвал. Ура! − Она вскочила и закружилась по комнате, споткнулась о маленькую скамейку возле печи, чтоб не упасть, схватилась за занавеску и рухнула на пол, погребенная под белоснежным саваном тюля.

        Ваня вскочил и помог ей выпутаться из сети.

        − Ты настоящая русалка, − сказал он, отбрасывая тюль с ее лица и приближая к нему свои раскрытые губы.

 

 

        Ваня видел из окна веранды лодку на якоре чуть ли не посередине реки − в том месте песчаная мель резко обрывалась судоходным фарватером. Инга сидела на носу, поджав по-турецки голые ноги, и сосредоточенно следила за поплавком удочки. Он (нет, даже в мыслях Ваня не мог назвать его «отцом», но и «дядей Толей» почему-то тоже) возился на корме с донками, забрасывая их в воду одну за другой. Ваня не любил рыбачить − это было нудное занятие, да и он всегда представлял себя на месте рыбы, вытащенной из воды, и сам начинал испытывать удушье. Разумеется, подобные ощущения были недостойны настоящего мужчины, и Иван никому не рассказывал о них. Потому он остался дома. Впрочем, его никто и не звал на рыбалку. Теперь он очень скучал без Инги.

 

[1] Мелководье. (англ.).

[2] Грязные шлюхи (итал.).

[3] Нянька, которая присматривает за ребенком в отсутствие родителей. (англ.).