— Уверена. Правда, никаких документов и других подтверждений этому нет и, наверное, не может быть. Его настоящая мать узнала обо всем из рассказа приемной матери и поняла, что это тот самый мальчик, которого она потеряла во время войны и считала погибшим. Разумеется, сработала еще и интуиция.

      Барметова задумчиво смотрела на Машу.

      — У вас один отец. Я правильно поняла?

      — Да.

      — Он жив?

   — Он не хочет поддерживать с нами никаких отношений, — сказала она, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы.

      — Не хочет или не может в силу каких-то жизненных обстоятельств? — пытала Машу мудрая и прозорливая Барметова. — Если хочешь, можешь послать меня к черту. Я не обижусь.

      — Он живет в Штатах.

    — Девочка моя, умоляю, никому и никогда не говори об этом, иначе сразу станешь невыездной. Твой свекор уже на пенсии?

      Маша кивнула.

     — И об этом не распространяйся. Твой дар заслуживает того, чтобы ему оказали поддержку. А ведь ты без поддержки зачахнешь — интриговать не сможешь, уж не говоря о том, чтобы спать с каким-нибудь проходимцем из райкома или министерства культуры. Пока срабатывает инерция. И слава Богу. Дай тебе Господь получить в Рио хотя бы диплом, и тогда… Впрочем, врата Большого не прошибить даже таким бревном, как золотая медаль. Ну и черт с ним. Сами выродятся. По блату можно заставить комиссию из нескольких дураков поставить пятерку на экзамене, но спеть пристойно ту же Татьяну или хотя бы ее няню — увы! — Барметова развела руками и улыбнулась. — Гипноз — это что-то вроде сна наяву, так я понимаю? Но ведь человек не сможет спать вечно. Да и у этой Лидии когда-нибудь иссякнет энергия.

    — Пока я любила его и думала о нем почти каждую минуту, с ним все было в порядке. Но потом, когда он ушел в плавание, я…

      Маша опустила голову и замолчала.

      Барметова все поняла.

      — А его родители не ездили в этот так называемый скит, где твой брат встретился с Лидией?

      — Капитан Лемешев, его приемный отец, взял отпуск и провел в тех краях больше двух недель. Расспрашивал местных жителей, даже обратился в милицию. Никаких следов. Он снова собирается поехать туда. Если бы не конкурс, я бы тоже, наверное, поехала с ним.

      — Да,  милая, ты правильно рассудила: или — или. И это вовсе не жестокость, а… — Барметова задумалась на какую-то долю секунды. — Это и есть предназначение. Любовь — предназначение обычной женщины, искусство — предназначение женщины-актрисы. Мария Каллас, как тебе известно, чуть не сошла с ума, когда ее возлюбленный, этот сумасшедший миллиардер Онассис, женился на Жаклин Кеннеди. Если бы не ее божественный дар, она была бы самой несчастной женщиной в мире. Но, обладая таким голосом и талантом, невозможно долго быть несчастной. Физически невозможно. Скоро ты поймешь это сама. А вот я в свое время выбрала любовь. О чем совсем не жалею, хоть мы с мужем и прожили всего три с половиной года, а потом расстались навечно. Дело в том, что мне не суждено было стать примадонной. Понимаешь, не было во мне никогда той одержимости искусством, которая чувствуется в тебе. Благослови ее Господь, эту твою страсть к сцене.

 

 

      Яхта называлась «Сьюзен». Ее тоже подарила Анджею жена, всерьез обеспокоенная периодическими запоями мужа и его черной депрессией. Яхту обслуживали шесть человек отлично вымуштрованного экипажа, которыми командовал капитан Франческо Грамито-Риччи, итальянец, родившийся в пригороде Нью-Орлеана. Яхта стояла на причале, поблескивая на солнце свежевыкрашенными бортами. Сьюзен не отпускала Анджея одного в море, опасаясь, что с ним непременно случится беда. Ну, а морская прогулка в обществе собственной жены могла привидеться ему разве что в страшном кошмаре.

      Капитан Грамито-Риччи почти каждые день приезжал на виллу «Дафнис и Хлоя» ( так ее назвала Сьюзен) доложить владельцу яхты о полной готовности выйти в открытое море, сыграть партию в шахматы, выпить по стаканчику джина на террасе с видом на океанские дали и сказать, уже садясь в машину: «На суше и у свиньи горб вырастет. Мамма миа, сэр, да вы еще больше похудели. Видать, крепко держат вас на абордажном крюке».

      Франческо Грамито-Риччи был похож на флибустьера, надевшего для участия в маскараде белый костюм щеголя, но ему так и не удалось привести в божеский вид свои уж слишком густые и непокорные волосы цвета сильно пережаренных кофейных зерен. Анджей познакомился с ним в итальянском ресторане в Санта-Барбаре, где напился по своему обыкновению до чертиков. Франческо пил мало, что отнюдь не помешало Анджею уже через пять минут предложить ему стать капитаном «Сьюзен», даже не удосужившись поинтересоваться, есть ли у этого молодого человека с диковато романтической внешностью соответствующий сертификат.

      Но он попал в точку — Франческо жить не мог без моря, однако, обладая вспыльчивым характером, не умел долго служить под чьим-либо началом. За два дня капитан Грамито-Риччи набрал команду исключительно из итальянцев подобной ему внешности, еще через три дня «Сьюзен» была готова, как выразился Франческо, к кругосветному плаванию, имея для этого на борту все необходимое, вплоть до аквалангов и специальных ковриков в туалетах. Через неделю вынужденного стояния на якоре капитан Грамито-Риччи, хоть он и был истинным итальянцем, крепко невзлюбил миссис Шеллоуотер[1].

      — Сэр, разумеется, это не мое дело, но она доведет вас до того самого веселенького заведения, куда по преданию попал доблестный Васко да Гама, увидев призрак «Летучего Голландца». Если, конечно, вы в самое ближайшее время не прикажете мне сняться с якоря, — сказал он как-то Анджею. — Надеюсь, вам не нужно говорить о том, что настоящим мужчиной может распоряжаться судьба, но только не женщина. Простите, сэр, если я сказал лишнее.

      Анджей тряхнул головой и отодвинул от себя джин.

      — Ты веришь в судьбу, Франческо?

      — Я итальянец, синьор, к тому же католик. А мы все верим в Божий Промысел, который вы называете судьбой.

     — Да, мой друг, я тоже в нее верю. Но верить в судьбу это вовсе не значит напиваться каждый день в баре, а по утрам думать о том, что ты конченый человек и лишь обыкновенная трусость мешает тебе достойно уйти из этой жизни. Не так ли, Франческо?

      — Отнюдь не значит, сэр.

      — Ты не женат? − спросил вдруг Анджей и с любопытством посмотрел на Франческо.

      — Я был влюблен в одну девушку, но она изменила мне, когда я служил в ВМС. У нее были очень красивые лицо и тело. Я думал, у нее и душа красивая, но я ошибся, сэр. Я не стал женоненавистником, но, мне кажется, я больше не смогу никого полюбить. Сэр?

      — Да?

      — Можно мне быть с вами откровенным?

      — Можно, Франческо.

     — Вы не любите ее, я точно это знаю. И не боитесь. Тогда почему вы не хотите распорядиться собой по собственному усмотрению? Я никогда не поверю, что такого человека, как вы, можно удержать щедрыми подношениями.

     — Откуда ты знаешь меня, Франческо? Возможно, я как раз и принадлежу к числу тех самых ничтожеств, для которых судьба или, как ты выразился, Божий Промысел, уготовила роль жиголо при богатой даме.

      Анджей печально усмехнулся и залпом выпил свой джин.

      — Нет, сэр, не принадлежите. Вас, вероятно, очень любят женщины, но и вы наверняка умеете их любить.

      — Увы, я любить не умею. Бросаю тех, кого люблю, потому что боюсь разочарованности. Я люблю начало, но ненавижу конец. Каждой любви рано или поздно приходит конец.

    — Но я ни за что не смог бы бросить девушку, которая любит меня и которую люблю я, только потому, что, как вы говорите, любовь не вечна. Пускай когда-то потом я разочаруюсь в этой любви, но, уж поверьте мне, я получу от нее все возможные и даже невозможные наслаждения.

      Глаза Франческо блеснули как-то по-особенному, и Анджей невольно отметил, что молодой капитан очень красив.

    — Ладно, мой дорогой флибустьер, ты заронил в мою душу зерно сомнения, что, следовательно, повлечет за собой размышления. — Анджей поднялся из-за столика. — Тем более что я… Черт, но ведь я даже ни разу не позвонил ей! Франческо, как ты думаешь, сейчас еще не поздно позвонить в Москву? Там… да, там восемь утра. Ты не знаешь, отсюда можно связаться с Россией?..

      Телефонистка соединила его с Москвой почти сразу. Сонный мужской голос ответил, что Маша уехала.

      — Вы не могли бы сказать мне — куда? — спросил Анджей взволнованным голосом, чувствуя, как вспотела его ладонь с телефонной трубкой. — Мне обязательно нужно знать, где она. Понимаете, это очень важно.

      — Вы кто? — зевнув, поинтересовался мужчина.

      — Я… импресарио из офиса Сола Юрока[2], — на ходу сочинил Анджей. — Она срочно нужна мне для подписания…

      — Так бы сразу и сказали, — не дал договорить ему мужчина. — Моя жена улетела на конкурс в Рио-де-Жанейро.

      — Когда?

      — Вчера. Думаю, она еще в воздухе. Вы, между прочим, отлично говорите по-русски.

    — Спасибо, — машинально сказал Анджей, повесил трубку и на какую-то долю секунды спрятал в ладонях лицо. — Франческо, за сколько дней мы сможем доплыть до Рио? — Он вдруг схватил капитана Грамито-Риччи за плечи. — Команда на месте? Почему же мы стоим? Отплытие в двадцать два ноль-ноль по местному времени.

      — Есть, сэр, — радостно отозвался итальянец.

 

 

      — Кто вы? — спросила по-английски Маша, натянув до самого подбородка одеяло.

      — Друг вашего друга. Прошу вас, говорите тише. Ради Эндрю Смита.

      Мужчина уже стоял в комнате. Маша видела в лунном свете, как блестят его глаза.

      — Но почему?..

      — Потому что он тяжело болен, — ответил незнакомец. — Прошу вас, поедем со мной. За углом ждет такси.

      — Почему я должна вам верить?

      Маша вскочила с кровати и приблизилась к незнакомцу.

      — О, вы так… — Он хотел сказать «красивы», но вместо этого смущенно отвел глаза. — Вы так чудесно пели Pace, pace, Mio Dio[3] . На месте жюри я бы за одну эту арию дал вам золотую медаль. Разумеется, вы можете мне не верить, потому что у меня на самом деле нет никаких доказательств. И проник я в ваше окно по веревочной лестнице.

      — Что с Эндрю? — спросила Маша.

     — Приступ лихорадки. Думаю, он подцепил ее еще во Вьетнаме. Здесь нездоровый климат. Одевайтесь же, синьорина, прошу вас. Такси не будет ждать вечно.

      — Но у меня завтра третий тур.

      — Знаю. И вы должны выспаться, иначе ваш голос не будет звучать. Я вас понимаю, синьорина. Знаю и то, что Эндрю не сдержал своего обещания и не позвонил вам в Москву. Простите его, ради Бога.

      Маша лихорадочно соображала. Она чувствовала, что этот высокий красивый парень в белом костюме моряка говорит правду. Ее сердце больно сжалось при одной мысли о том, что Эндрю болен. Вмиг забылись страдания и обиды. Но завтра вечером ей петь сложнейшую программу. «Любовь или искусство, — пронеслось в голове. — Любовь…»

      — Отвернитесь. Я должна переодеться, — решительным шепотом велела Маша.

 

 

 

      Шлюпку слегка покачивало на волнах прилива. Над заливом висела большая луна. Маша сидела рядом с Франческо, который заботливо укутал ее пледом и даже положил под ноги бутылку с горячей водой. И все равно она дрожала — впереди ее ждала неизвестность. Она знала наверняка, что привычной жизни настал конец. Это путешествие в шлюпке по освещенной сумасшедшей желтой луной глади залива Гуанабара казалось ей сейчас переходом в иную жизнь.

      — Я доставлю вас назад, не бойтесь, — сказал Франческо, словно прочитав ее мысли. — Еще до того, как вас хватятся. Эндрю рассказывал мне, что за всеми русскими следят. — Он наморщил лоб. — Я не помню, как называется эта служба…  Ну, что-то вроде нашего ФБР. Он даже показал мне этих людей, когда мы слушали вас на первом туре. Мы успели к вашему выступлению, хоть и попали в шторм возле Форталезы.

      — Почему он не пришел ко мне в артистическую? — недоумевала Маша.

      — Боялся вас потревожить. Он говорит, для вас очень важно выиграть этот конкурс. Вы его выиграете, синьорина.

      Маша вздохнула.

      — Теперь уже наверняка нет, — сказала она чуть слышно. — Но я, кажется, совсем не жалею об этом.

 

 

 

      Анджей ощутил приближение болезни утром предыдущего дня. Обливаясь потом, он сидел во взятой напрокат машине, из окна которой следил за входом в репетиционный зал, откуда с минуты на минуту должна была выйти Маша. Он не собирался обнаруживать себя, а потому низко надвинул на лоб шляпу.

     Она вышла с нотами под мышкой. Тут же ослепительно блеснула молния, раздался сухой треск грома. В Рио-де-Жанейро был сезон тропических ливней и ураганов.

      Он медленно ехал вдоль обочины, не опасаясь привлечь ее внимание — на бульваре, несмотря на дождь, было людно. Маша шла широким размашистым шагом, раскрыв над головой красный с золотыми якорями зонтик. До отеля минут семь пешком, не больше. Она обернется, когда будет входить в стеклянную дверь «Пэрэдайза» И тогда он снова увидит ее лицо.

    У него все кружилось перед глазами, сливаясь в одно большое пестрое пятно. На какое-то мгновение отключилось сознание, и он стал проваливаться в скользкую черную яму. Привел в чувство пронзительный сигнал сзади. Мотор его «Ситроена» заглох и больше не хотел заводиться. Вероятно, намокли свечи.

      Анджей вышел из машины и сразу промок до нитки — дождь лил как из ведра. Он машинально поднял руку, и перед ним остановилось оранжевое такси.

      — Отель «Пэрэдайз», — сказал он водителю и рухнул на заднее сидение.

    Маша на самом деле обернулась, прежде чем войти в стеклянные двери отеля. И едва заметно улыбнулась кому-то невидимому. Он снова провалился в черную яму.

      — Вам плохо, сеньор? — на ломаном английском спросил водитель.

     — Все в порядке, — пробормотал Анджей и затряс головой, пытаясь разогнать обступившую его со всех сторон вязкую муть. — Мне хорошо. Оказывается, она жива. Мне солгали. Представляете, мне сказали, будто она погибла…

    В шлюпке он полностью отключился, и матросы подняли его на судно на руках. Франческо вызвал доктора. Толстый суетливый бразилец лишь развел руками и посоветовал положить сеньора в местную больницу.

      — Ему нужно сделать анализы. Это самая настоящая лихорадка, но в наших краях существует с десяток, а то и больше разновидностей этой болезни. Я оставлю жаропонижающую микстуру и бром. — Доктор говорил по-португальски, но Франческо знал итальянский и поэтому понимал его. — Сеньор американец?

      — Да.

    — Тогда мой вам совет: посадите его в самолет и отправьте домой. Наши врачи еще не такие опытные, чтобы лечить тяжело больных людей. Словом, американская медицина обогнала нашу лет на тридцать, если не больше. Беру только наличными. Можно в долларах.

     Когда Анджей пришел в сознание и Франческо передал ему слова доктора, он ответил слабым, но решительным голосом:

      — Никуда я не поеду. Она здесь. Я буду там, где она.

      К вечеру резко подскочила температура, начался бред. Анджей вскакивал с кровати, шел с протянутыми руками к иллюминатору, бормотал что-то на совершенно не знакомом Франческо языке. Но он безошибочно понял: хозяин зовет девушку по имени Маша. И сделал вывод, что это та самая певица, на выступлении которой они были.

       Капитан Грамито-Риччи мгновенно принял решение. Он был стопроцентным итальянцем, и хотя сам уже успел пережить разочарование и крушение надежд, все еще продолжал верить в целительную силу любви. Он оставил дежурить у постели Анджея своего  помощника Чезаре, а сам в сопровождении матроса отправился на берег, решив во что бы то ни стало привезти ту, которую хозяин звал в бреду. У него не было никакого плана, однако он прихватил на всякий случай веревочную лестницу. К счастью, Франческо запомнил название отеля, в котором остановилась эта девушка. Предстояло выяснить номер ее комнаты.

     Он с трудом выговорил длинную фамилию девушки, но десять долларов, которыми он предусмотрительно снабдил свою просьбу, сделали портье в высшей степени понятливым и услужливым. К счастью, Маша жила одна (О, Святая Мадонна, покровительница моряков и влюбленных!) на втором этаже. Здесь же, в вестибюле отеля, Франческо купил букет цветов и попросил портье вручить его обитательнице номера 227. Портье понимающе закивал головой и расплылся в слишком широкой даже по щедрым стандартам американских стоматологов улыбке. Франческо прижал к сердцу обе ладони и улыбнулся ему в ответ. Правда, куда более сдержанно.

    — Вы не хотели бы лично вручить даме цветы? — спросил портье на англо-португальско-гостиничном диалекте уроженца каменно-асфальтовых джунглей.

       — Я стесняюсь, — ответил ему по-итальянски Франческо. — Синьорина так строга и неприступна.

      Портье почему-то понравился его ответ, и его улыбка (о ужас!) стала еще шире. Он воткнул букет в большую напольную вазу возле стойки и сказал:

      — Все будет в порядке, синьор Inamorato[4]. Говорят, русские девушки еще более страстные, чем итальянки. Вот только за ними все время ходят какие-то два синьора, — сказал портье, перейдя на шепот. Может, это их мужья? Но тогда почему они живут в разных комнатах?

      Франческо зашел в бар напротив и заказал кофе. Он уже успел определить Машино окно и теперь терпеливо ждал, когда в нем и в окнах поблизости погаснет свет.

 

 

      Анджей был в беспамятстве, и Маша молча опустилась на стул подле его кровати. Он очень изменился за те восемь месяцев, что они не виделись. Похудел и даже, кажется, помолодел. Не просто помолодел — стал совсем мальчишкой. Она коснулась его лба. Температуры вроде нет. Тогда почему он без памяти?..

      — Франческо!

      — Да, синьорина?

      — Мне кажется, в Заливе очень плохой климат Может, стоит выйти в открытое море?

      — Как прикажете, синьорина. А…

      — Я не вернусь в город, — решительно заявила Маша. — К черту конкурс. Я остаюсь с ним. Потому что я…

      Она спрятала лицо в ладонях и замолчала.

    — Я вас понял, синьорина. И все равно вы будете петь в опере. Это говорю вам я, Франческо Грамито-Риччи. Да благословит вас Святая Мадонна, синьорина.

 

 

 

      День был солнечный и совсем теплый, хотя по реке еще плыли отдельные льдины, а на вербах только недавно проклюнулись мохнатые шарики-почки. Толя разделся до трусов и майки: с утра он красил рамы в мансарде, после обеда принялся за полы. Через десять дней Пасха. Толя дал себе слово, что к Пасхе дом будет окончательно готов, и они с бабушкой переберутся в него. Таисия Никитична уже облюбовала себе комнату окнами в сад и на холмы. Толя еще не знал, где он поселится.

      Чертежи сохранились у одного из местных старожилов, отец которого работал кучером у прежнего владельца дома. Кто-то принес любительские фотографии фасада и обращенной к реке стороны. Помогли рассказы Божидара Васильевича и его жены. Но больше всего пригодились воспоминания Устиньи. Толя помнил их все до последнего слова. Благодаря Устинье он увидел дом живым. Он представлял его так отчетливо и ясно, словно сам прожил в нем долгую — вечную — жизнь. Закладывая фундамент, он уже видел, каким будет дом. И он получился таким, каким его представлял Толя. Отерев тыльной стороной ладони вспотевший лоб, он поднял голову и огляделся по сторонам.

   С балкончика мансарды открывался вид на реку и заречные луга. Слева был виден кусочек сада с полянкой распускающихся нарциссов. Прилетевшие недавно скворцы обживали новые скворечники, громко и весело галдя.

     Толя вздохнул, подумав о том, что теперь вряд ли скоро увидит Машу. Последнее время он звонил ей раз в месяц. Он помнил все их телефонные разговоры слово в слово… Да и что было помнить? Они были похожи друг на друга, как  колья забора, которыми он наконец огородил двор.

      И все равно он должен позвонить ей. Сегодня же. Из-за половодья почту в райцентр доставляют через день, и сегодня он выходной. Но ждать до завтра нет сил. Полы можно покрасить и вечером.

     Толя бегом спустился по лестнице, громко шлепая босыми пятками. Таисия Никитична накрывала на стол во флигеле, где еще горела печь.

     — Я уже собралась тебя звать, а ты, умничка, сам спустился, — сказала она, ставя на стол кастрюлю с горячим борщом. — Думаю, уже можно сажать свеклу и тыквы. А скоро и кукурузу с фасолью. Ты куда собрался?

     — В райцентр, — бросил Толя, натягивая джемпер.

     — А как же обед?

     — Обедай без меня.

    Он схватил со стола краюху хлеба и жадно вонзил в нее зубы. Хлеб Толя любил больше всего на свете. Ему казалось, хлеб очищает душу и наполняет тело созидательной силой.

   Он шагал вдоль берега широко разлившейся реки, жуя не спеша теплый хлеб и испытывая ни с чем не сравнимое наслаждение.

    Толе исполнилось двадцать семь. За последние годы тело возмужало, налилось крепкими мускулами и стало послушным в любой, даже самой тяжелой, работе. Ее, этой работы, было хоть отбавляй. Главное, была цель: выстроить дом. И вот теперь он, можно сказать, готов… Честно говоря, его немного страшила пустота, которая наверняка образуется в душе после того, как намеченная цель окажется достигнутой. Правда, у него есть еще одна цель в жизни, но она, увы, недостижима. Разумом он с этим согласился, разум не перестает напоминать ему, что все хорошо именно так, как есть. Но вот сердце… Оно бьется в гулком бешеном ритме, когда он слышит в трубке Машино такое привычное и родное «Але?»

                  

                                Счастливая любовь — та может до конца

                                Спокойно догореть, дойти до пресыщенья,

                               Несчастные — верны: все чувства, ощущенья

                               Вне чувства одного теряют их сердца[5], —

 

вспомнились строчки Байрона. Его разум полностью разделяет точку зрения этого лорда, вечного страдальца, поэзию которого он открыл для себя совсем недавно. Но тот же разум и нашептывает лукаво: «Это придумали те, кого не любили. Себе в утешение. Любовь прекрасна. Нет на свете ничего прекраснее любви…»

     С Москвой не было связи. Он сидел на лавочке под окном почты и смотрел на землю у себя под ногами. Потом стал смотреть на небо. У него закружилось голова, а тело словно провалилось в глубокую трещину, разверзшуюся прямо под ним. Это было новое ощущение. Оно оказалось неприятным и очень тревожным.

      Наконец связь наладилась. Телефонистка стукнула ему в окно, он взбежал по ступенькам и буквально вырвал из ее рук тяжелую черную трубку.

      — Я вас почти не слышу, — говорил в ней далекий мужской голос. — Говорите громче.

     — Это Анатолий из Плавней, — крикнул он что было силы. — Здравствуйте. Я бы хотел поговорить со своей… сестрой Машей.

     В трубке жужжало, гудело, свистело. Это были какие-то космические звуки, и по спине Толи забегали мурашки. Наконец едва различимый голос ответил:

      — Ее сейчас нет в Москве.

      — А где, где она? — еще громче выкрикнул Толя в надежде перекричать этот насмешливый шепот космоса.

      — Она в…

      На другом конце провода послышались возбужденные голоса, космос затих, и Толя отчетливо услышал срывающийся в истерике голос Димы:

    — Да что скрывать? Сбежала она. Осталась в Рио. Знаешь, есть такой город, где чуваки круглый год ходят в белых штанах и соломенных шляпах. Твоя Маша закрутила любовь с одним из этих пижонов и…

      В трубке раздались рыдания, потом короткие гудки.

      Толя медленно вернул ее смотревшей на него с любопытством телефонистке.

      — Спасибо, — машинально сказал он и так же машинально вынул из кармана брюк скомканную трешку.

    — Там что-то случилось? — спросила девушка. Она давно догадалась, что у этого странного парня живет в Москве зазноба, которую он почему-то называет сестрой.

      — Да. Она уехала. Наверное, навсегда. Что мне теперь делать?

      Он смотрел на телефонистку полными мольбы глазами, словно от ее ответа зависела вся его дальнейшая жизнь.

      — Вернется, — сказала девушка, искренне сочувствуя Толе. — Навсегда не бывает ничего.

      — Но она уехала навсегда. Слышишь? На-все-гда. — Он схватил девушку за плечо и больно стиснул его. — Я не хочу без нее жить. Понимаешь? Нет, ты не можешь этого понять. Потому что мне это в наказание. Господи, какой же ты жестокий и бессердечный, — сказал Толя, глядя в пространство за спиной испуганной телефонистки. — Мне и в голову прийти не могло, что ты сумеешь придумать столь страшное наказание.

      Он схватился обеими руками за голову и стал медленно оседать на пол.

 

 

      Ян никак не мог вспомнить, кто эта женщина. Она лежала рядом с ним под простыней, ее смолисто черные кудри разметались по белизне подушки, щеки были мокрыми от слез. «Ты плачешь?» — хотелось спросить ему, но он не мог пошевелить губами. Спать, очень хочется спать. Он узнает обо всем, когда выспится.

      Ян снова скользнул в ту щель, которая, как ему казалось, была под его кроватью, и его взору открылась бирюзовая гладь моря. Волны плескались и журчали, покачивая его на своих мягких податливых спинах. Они заполнили собой все от горизонта до горизонта. Ни клочка суши вокруг, ни даже неба. Волны, волны, волны…

      Он снова открыл глаза. Он сделал это через силу, словно кто-то его заставил. Над ним стояла женщина со смолисто черными волосами, которые почти целиком закрывали ее голую грудь. Она плакала.

        Ян протянул руку и коснулся ее плеча.

       «Почему ты плачешь?» — спросил он мысленно.

       «Ты не любишь меня», — ответила женщина, не размыкая губ.

       «Кто ты?»

       «Неужели ты меня не помнишь? Я Лидия. Лидия».

       «Красивое у тебя имя. Но я тебя не помню. Я ничего не помню. Я хочу спать…»

       Женщина упала на колени и громко зарыдала, молотя кулаками по постели.

       Ян смотрел на нее с любопытством. Что он должен сделать для того, чтобы эта женщина не плакала?

      «Люби меня, — вдруг услышал он. — Люби, люби меня».

      Но это сказала не она — она все так же продолжала плакать. Слова сами вспыхивали в его мозгу. У него разболелась голова.

      «Я не знаю, что это такое. У меня болит голова…»

    Женщина подняла заплаканное лицо, коснулась кончиками пальцев его лба. Боль прошла, снова захотелось спать. Женщина вскочила, сдернула с него простыню и легла рядом, прижавшись к нему горячим вздрагивающим телом. Потом она стала целовать его в губы, щеки, шею, живот. Он то и дело проваливался в эту бирюзовую щель под кроватью, но она каждый раз вытаскивала его оттуда, коснувшись рукой его лба. От столь стремительной смены сна и яви закружилась голова и затошнило. Его вырвало прямо на подушку.

      Наступил кромешный мрак.

 

 

      Анджей смотрел на спящую Машу. Она лежала на широком надувном матраце под тентом, свернувшись калачиком, как маленький ребенок. Кто-то, скорее всего Франческо, прикрыл ее махровой простыней — с северо-востока дул свежий ветер.

      — Сэр, вам еще нельзя вставать, — сказал шепотом Франческо и помог Анджею сесть в шезлонг.

      — Все в порядке, кэп. Она что, осталась с нами?

      — Она сама так решила, как только увидела вас. Хорошая девушка, сэр. Таких на свете мало.

      — Сколько я провалялся?

      — Трое суток, сэр. Она, можно сказать, не отходила от вас. И ничего не ела. Я заставлял ее насильно пить сок.

      — Что с ней теперь будет? — размышлял вслух Анджей. — Путь назад ей заказан.

    Франческо смотрел на хозяина с нескрываемым удивлением. В его глазах Маша была идеальной возлюбленной. Той самой мечтой, о которой слагали стихи и песни. Если бы его полюбила такая девушка, он бы весь отдался во власть любви.

     — А зачем ей возвращаться?  Она любит вас, сэр. И вы ее тоже. Вы в бреду все время звали ее. Зачем же ей куда-то возвращаться?

     Анджей погрузился в раздумья. Да, он любит Машу. Ему показалось, будто он бредит, когда, открыв глаза, увидел ее подле себя. Правда, потом он снова бредил, и в бреду к нему приходила другая Маша. Наверное, из-за болезни в его голове все перемешалось: ему стало казаться, что эти две Маши очень похожи.

      Франческо удалился по своим делам, оставив Анджея наедине со спящей девушкой. Он любил хозяина и был предан ему всей своей бесхитростной душой истинного моряка. Однако его до глубины души потрясли слова Анджея. Похоже, хозяин сожалеет о том, что девушка осталась. Не дай Господь она об этом узнает. Франческо стиснул кулаки. Судя по всему, она очень горда и независима. И, конечно же, ранима. Он не позволит хозяину обидеть ее. Встанет на ее защиту, хоть это и противоречит кодексу чести капитана, обязанного в открытом море во всем беспрекословно повиноваться владельцу судна. Но еще существует кодекс чести человека, настоящего мужчины. Будучи настоящим итальянцем, Франческо впитал любовь и уважение к женщине с молоком матери. Его хозяин, кажется, поляк, то есть славянин. Очень загадочная раса…

      Между тем Маша открыла глаза и увидела сидевшего в шезлонге Анджея.

    — Эндрю, — тихо окликнула она. — Не спишь? — Он поднял веки, улыбнулся и попытался встать, но она покачала головой и сказала: — Не надо. Ты такой худой и бледный. Я принесу тебе сока и чего-нибудь поесть.

    — Но у нас есть стюард. — Анджей хлопнул в ладоши, и откуда-то появился кудрявый мальчишка лет шестнадцати. — Апельсинового сока и немного джина. Ну, и чего-нибудь поесть.

      Через пять минут стюард накрыл под тентом столик, принес два тяжелых белых кресла. Маша почувствовала, что очень голодна, и с жадностью набросилась на семгу и салат. Анджей молча наблюдал за девушкой, потягивая апельсиновый сок, куда капнул джина.

      — Ты красивая. И очень молодая, — сказал он. — Еще красивей, чем я представлял тебя все эти месяцы. Что ты могла найти во мне, жалком больном старике?

       — Это что: исповедь или проповедь? — удивленно спросила Маша, глядя в упор на Анджея.

      — Вероятно, и то, и другое. — Он усмехнулся. — Не обращай на меня внимания. Дело в том, что я, кажется, разлюбил себя, а потому больше не верю в свои чары.

       — Ты все время звал меня в бреду. Я поняла, что ты меня любишь.

      — Да, я тебя люблю. Больше, чем ты думаешь. — сказал Анджей неожиданно громко и встал. — Я любил тебя каждый день, прожитый в разлуке. Но я боялся даже думать о тебе.

      — И ни разу не позвонил. Первое время мне казалось,  я сойду с ума.

      — Я тоже чуть было не сошел с ума. Пил как сапожник или как приговоренный к смертной казни. Иногда мне кажется, что кто-то на самом деле приговорил меня к смертной казни через… Да, именно — через бессилие что-либо изменить в этой жизни.

      Маша встала и положила ему на плечи обе руки.

      — В чем дело, любимый? Может, я окажусь понятливой.

      — Дело в том, что… Господи, все банально, как и сам мир, в котором мы живем, — сказал Анджей, глядя куда-то вбок. — Я женат, у меня двое детей, и все эти так называемые богатства и роскошь принадлежат не мне, а семейству Тэлботов. Стоит мне развестись с женой, и я останусь почти нищим. Еще и потеряю возможность работать в прессе — старикашка наверняка очень мстителен. К тому же если я брошу свою психически нездоровую жену, я сам себе вырою глубокую яму. В Штатах общественное мнение играет примерно такую же роль, как в вашей стране передовая статья в газете «Правда».

      И Анджей криво усмехнулся.

      — Но ведь я не собиралась… выходить за тебя замуж, — сказала Маша, снимая руки с плеч Анджея. — Поверь, у меня и в мыслях этого не было. Просто я…

     — Все знаю, родная. — Анджей взял ее руки в свои и нежно их поцеловал. — Мне кажется, я знаю про тебя все. Ты — порыв, мечта, вдохновение. Ты не думала о будущем, уходя среди ночи с этим безумным итальянцем. И, если бы не ты, меня, быть может, уже на самом деле не было бы в живых. Я цеплялся за жизнь только потому, что рядом была ты. Щарт! — Он вдруг с силой стукнул себя кулаком по лбу. — Отключить бы эту проклятую штуковину с извилинами. Уверен, любая самая паршивая обезьяна в сто раз счастливей самого везучего хомо сапиенс.

    — Ты говоришь по-польски? Я и не знала, что ты… поляк. — Она закрыла глаза, пытаясь что-то вспомнить. − Моя приемная мать в детстве учила меня польскому языку. Кажется, я еще помню некоторые слова. Она называла меня коречкой и точно так же чертыхалась, как это сделал сейчас ты. Я почти не помню моего отца: он бросил нас, когда мне было шесть лет. С тех пор он так и не вспомнил обо мне. — Маша отвернулась, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся слезы. — Он живет в Нью-Йорке. Впрочем, мне не хотелось бы встретиться с ним. Нет, только не это.

      Ей вдруг стало горько, обидно, одиноко. Она пожалела о своем опрометчивом поступке, вспомнив, что в России остался сын, брат, Толя. Что у Димы наверняка возникнут серьезные неприятности в связи с ее невозвращением на родину. Он запьет, снова попадет в неврологию. Но путь назад отрезан. Эндрю любит ее, уговаривала она себя. Он честный человек, а потому сразу выложил ей всю правду. Она ведь тоже замужем. Хотя, наверное, теперь это не имеет никакого значения.

    — Разве для того, чтобы любить друг друга, нужно обязательно иметь письменное разрешение соответствующего казенного заведения?

      Она обернулась, собираясь протянуть к нему руки. Он смотрел на нее недоверчиво и даже с подозрением.

     — Дом на берегу реки и желтые нарциссы… В бреду я видел много желтых цветов. Их подхватило течением и унесло куда-то. Я помню, в той реке было быстрое течение. Особенно в половодье. Я не разрешал своей дочери заходить за колышки, между которых натянул колючую проволоку.

      Маша почувствовала, что ее оставляют силы. Она успела сесть в кресло.

      — Какой же ты, отец, эгоист, — прошептала она. — Интересно, почему женщины так любят эгоистов?..

 

 

      Франческо слышал в отрытый иллюминатор каюты, что девушка горько плачет. Прошло уже несколько часов с тех пор, как она там затворилась и не хочет никого впускать.

       — Оставьте ее в покое, — хмуро бросил хозяин и тоже закрылся в своей каюте.

      Франческо пришел к выводу, что они поссорились. «Сьюзен» держала курс на север, следуя нейтральными водами вдоль берегов Бразилии. Погода стояла чудесная, океан нежился в лучах солнца. Лишь изредка его глянцевитую поверхность озаряли вспышки далеких молний, и где-то урчал гром.

        Франческо порывался спросить у хозяина, будут ли они заходить в Ресифи, чтобы пополнить запасы продовольствия и воды, но тот, судя по всему, спал. Франческо решил плыть до Форталезы, ибо здешние метеосводки обещали усиление восточного ветра и сильные ливни в районе от Масейо до Натала. Возможно, они успеют проскочить. Он знал по собственному довольно богатому опыту, что в это время года Атлантический океан на широте экватора похож на кастрюлю с кипящим супом. До сих пор им везло. Но истинный моряк не должен долго полагаться на фортуну.

      Наконец, Франческо, не выдержав, постучал в каюту Маши. Дверь тут же распахнулась. Девушка стояла на пороге в длинной — почти до колен — тельняшке с надписью «Сьюзен» на груди и босиком. У нее было заплаканное лицо, но она улыбалась Франческо.

      Она посторонилась, пропуская его в каюту и села на смятое покрывало кровати.

      — Садитесь. — Она кивнула на стул возле зеркала. — Со мной все в порядке. Просто я пережила потрясение.

      Она схватила со стола пачку с сигаретами и нервно закурила.

      — Вам нельзя…

    — Знаю. Но вряд ли я когда-нибудь буду петь на профессиональной сцене. Разве что на подмостках какого-нибудь стриптиз-бара или кабаре. И то если повезет.

      Она жадно затянулась дымом.

      — Вы жалеете о том, что…

     — Я ни о чем не жалею. С тех пор, как исчез мой брат, я не нахожу себе места. Какая ирония судьбы: потерять брата и вдруг обрести отца.

      Маша истерично рассмеялась.

      Франческо был в замешательстве, и Маша поспешила пояснить:

      — Эндрю Смит, он же Анджей Ковальский. Мой родной отец. Но я почему-то не очень рада встрече с ним. Как вы думаете — почему?

      До Франческо с трудом дошел смысл Машиных слов, но он сходу оценил ситуацию.

     — Синьорина, разрешите вас поздравить. Он очень богат и, как мне кажется, не пожалеет для своей красавицы дочери немного денег. Правда, я искренне сочувствую мистеру Смиту: обретя дочь, он одновременно потерял возлюбленную. И какую. Я бы, наверное, не пережил подобного удара.

      Он встал и поцеловал Маше руку.

    — Вы истинный итальянец, Франческо. Это вы втянули меня в эту авантюру, в итоге навязав на шею моему бедному родителю. Знаете, я совсем его не осуждаю. Боже, когда я сидела возле постели этого человека, мне казалось, я готова ради

 

[1] Мелководье (англ.).

[2] Известный американский импресарио, выходец из России. Долгое время представлял за рубежом наших исполнителей.

[3] “Покоя, покоя, Господи». Ария Леоноры из оперы Верди «Сила судьбы».

[4] Влюбленный  (итал.).

[5] Перевод с английского Т. Щепкиной-Куперник.