Нонна, кажется, ушла в магазин. Ваня поднялся в мансарду. Здесь было прибрано, все по-прежнему на месте, глянцево блестели половицы крашеных и почти нехоженых полов. На самодельной тумбочке он заметил толстую книгу, накрытую белой кружевной салфеткой.  Его рука машинально потянулась к ней. Оказалось, что это Библия дореволюционного издания с пожелтевшими от ветхости страницами, на темно вишневой сафьяновой обложке большой крест со стершейся позолотой.  Ваня никогда не читал Библию, хотя на книжной барахолке возле Первопечатника ее предлагали, и даже недорого. Она не считалась запрещенной литературой, как, к примеру, «Лолита» Набокова или «Доктор Живаго» Пастернака, за которые запросто можно было схлопотать срок. Наверное, еще и потому, что советский закон не предусматривал наказание за владение этой книгой, интерес Вани к ней был практически равен нулю. Сейчас он раскрыл ее наугад. Из середины вывалился сложенный вчетверо листок.

        Ваня собрался было засунуть его на место − он был хорошо воспитан, а потому не собирался читать чужие письма, − но случайно заметил печать, просвечивающую изнутри. Это определенно был какой-то казенный документ, а, значит, его можно прочитать.

       Им оказалось заверенное в нотариальной конторе завещание. Согласно ему, Соломин Анатолий Николаевич после своей смерти передавал дом вместе с флигелем и другими постройками, а также прилегающую к нему землю (30 соток) Ивану Дмитриевичу Павловскому. Внизу стояла дата: 8 мая 1968 года. Это был день рождения Вани. В шестьдесят восьмом ему исполнилось четыре года.

       Дрожащими пальцами он сложил завещание и сунул между страницами Библии, которую положил на место и прикрыл салфеткой. Опустился на теплый от падающих в окно лучей полуденного солнца на пол.

        Он услышал шаги босых ног внизу, тихий скрип двери.

       − Кто есть в доме? − раздался негромкий и словно бы испуганный голос Нонны. Ее шаги прошлепали по коридору на веранду. Дом разнес их гулким пустым эхом. Звякнули стекла рам. Теперь шаги были прямо под ним. − Боже мой! − с какой-то тоской воскликнула Нонна. И снова во всем доме стало тихо. Тишина расслабляла и убаюкивала. С реки донесся ленивый гудок самоходной баржи. Ваня растянулся на теплом прямоугольнике пола, закрыл глаза. Не надо, не надо ни о чем думать. Думать так мучительно, так больно. Мысли упираются во что-то непробиваемое, жесткое, бесчувственно-неодушевленное, как бетонная стена, и падают, падают к ее подножию. Лучше закрыть глаза и…

        Он впал в сонное оцепенение, сквозь которое пробивались звуки окружающего мира. Не просто долетали, а, усиленные этим оцепенением, обступали со всех сторон, тянули щупальца, жала, когти. Казалось, они проникают ему под кожу, вгрызаются в его плоть, задевают нервы. Тишина летнего дня была, как острыми булавками, утыкана этими звуками. Кричали петухи, лаяли собаки, царапала ветка по шиферу крыши. И еще где-то кто-то плакал − горько, монотонно, без надежды на утешение.

       «Что мне до всего этого? − думал Ваня. − Это не моя жизнь. Это чужая жизнь. Но где кончается моя и начинается чужая?.. Все так запутано. Наверное, я никогда не смогу это распутать. Мне тяжело… Почему кто-то хочет вмешаться в мою жизнь и перевернуть все в ней вверх дном?..»

       И он вдруг пожалел, что приехал сюда. Сейчас бы он с таким наслаждением вернулся  в дни своего неведения, наполненные суетой экзаменов, волнений, бессонных ночей наедине с захватывающей книгой. В той, утерянной им навсегда жизни, все было до предела просто и ясно. Не было в ней никаких особенных переживаний, привязанностей, а была ровная, слегка снисходительная любовь к отцу, жалость к больному старому дедушке, уже почти зарубцевавшаяся скорбь по умершей бабушке.

          И вдруг появилась Инга.

        Да, с нее все и началось…  Если бы не она, вряд ли  пришло бы в голову приехать сюда, в дом, где когда-то жила его мать, а теперь, как выяснилось, живет отец.

        Он любит Ингу. Несмотря на ее прошлое. Он еще не думал о том, во что выльется их любовь, хотя и называл ее своей невестой. Нет, конечно, это несерьезно − взять и жениться. Все женатики живут однообразно, скучно. Любовь − это совсем другое дело и к браку, наверное, не имеет никакого отношения. Быть может, Инга захочет переехать к нему − отец вряд ли станет возражать. Ваня горько усмехнулся. Тот отец возражать не будет − у него мягкий характер. Про этого отца он пока не знает ничего.

        «Наверное, я так привязался к Инге потому, что она первая», − помимо его воли оформилось в мозгу.  Словно кто-то извне подсказал.

         Он оперся на локти. Сел. Теплый солнечный прямоугольник теперь был не на нем, а рядом, значит, он пролежал на полу час. Если не больше. Внизу все еще кто-то плакал, но этот и все остальные звуки куда-то отступили, и Ваня очутился точно в вакуумной капсуле. Стало легко, на казавшийся неразрешимым каких-нибудь полчаса назад вопрос хотелось ответить бесшабашным: «Ну и что?» Он встал с пола, бросил взгляд в сторону Библии под салфеткой. «Ну и что?» − пронеслось в голове. Потом спустился по лестнице, вышел из дома и, дыша полной грудью раскаленным, как в духовке, воздухом, направился к обрыву, над которым росли какие-то колючие кусты с пожухшими от зноя листьями.

         И тут над краем обрыва возникла голова Инги, а потом и она вся. Она была мокрая и прохладная с головы до пят, она повисла на нем, пытаясь к нему прижаться. От нее пахло речной свежестью, солнцем и какими-то бело розовыми цветами, толстые длинные стебли которых она засунула себе за пояс из косынки, и их головки-зонтики возвышались над ее плечами.

        − Ты спал? А мы сплавали на другой берег. Это совсем не страшно, хоть течение жуть как несет, − тараторила она. − Я правда похожа на русалку? − Она отступила на шаг назад, вытянула шею, выставила вперед слегка согнутую в коленке ногу. − Это он так сказал. Знаешь, а мы видели такого чуднòго хмыря. Он сидел возле нашего шалаша и пялился на нас, как на космических пришельцев. Сперва я испугалась − очень у него лицо странное: одна половина ухмыляется, а другая злая-презлая. Но он меня успокоил. Он сказал, что тип совсем безобидный. Просто он с приветом. А цветы тебе. Представляешь, я с ними плыла.

        Инга дернула за кончик косынки, и цветы упали к ее ногам. Она аккуратно собрала их в букет и протянула Ване.

        − А где он? − спросил Ваня, машинально беря из ее рук цветы.

        − Кто? А… Остался рыбачить. А я не могу на одном месте сидеть, да и по тебе соскучилась. Знаешь, пока мы плавали на другой берег, на удочку поймалась большая рыбина…  Слушай, я правда по тебе соскучилась, хоть мне и было с ним жуть как весело. Пошли к нам, а?

      Она направилась в сторону флигеля. Ваню раздражал сладковато-гнилостный запах цветов, но вместо того, чтобы зашвырнуть их куда подальше, он почему-то держал букет возле самого носа.

        Во флигеле было прохладно и полутемно. Инга стащила мокрые трусики, бросила их прямо на пол и растянулась на смятых простынях. Ваня лег рядом одетый.

        − Ты что, не хочешь? − поинтересовалась она, уже расстегивая молнию на его джинсах. − А я… Мне еще на том берегу захотелось, когда я эти цветы рвала. От них так сексуально пахнет, да и вообще… − Она неопределенно хмыкнула и вдруг, в мгновение ока оказалась верхом на Ване, схватила его за горло цепкими холодными пальцами и спросила, приблизив к его лицу свои возбужденные переливчато бирюзовые глаза: − Ревнуешь, да?

        − Да. − Ваня тяжело вздохнул и попытался встать.

        − Не отпущу. Ты думаешь, я как была шлюхой, так и осталась, да?

        − Не знаю. Я ничего не знаю.

      − Ах, вот ты какой. − Бирюза ее глаз внезапно померкла, точно помутнела изнутри. Она медленно разжала пальцы и, соскользнув на пол, села, обхватив руками колени. − Серьезный ты. Взрослый очень. Ты и понравился мне за эту серьезность, но мне каждую минуту хочется чего-нибудь отмочить, похулиганить. Мне кажется, во мне чертенок сидит − это мать так говорит, да и бабка тоже. Думаешь, не вижу я, что он на меня как волк голодный смотрит? Ну и что? Смешно, да и только. Мне-то на него…  Ну, если и не наплевать, то… Да нет, раз у меня есть ты, мне никого-никого не захочется. Он заводится, когда рядом со мной. Ну и что? Может, ему это полезно. Эта Нонна такая толстая, что небось все дырки позарастали. На кусок тухлого мяса топор и тот не поднимется. Ну да, прокисла она вся, а еще на меня так косится, словно я ее мужика хочу к себе в постель затащить. Ха, я ж не виновата, что меня все художники любят.

       Ваня молча смотрел в потолок. На нем была едва заметная извилистая трещина − она появилась вчера, когда он подпрыгнул и изо всей силы ударил по потолку сложенной в несколько раз газетой, пытаясь убить надоедливого комара. «Позавчера я был счастливым человеком, − пронеслось в голове. − Почему, почему все так зыбко?..» − думал он с тоской        .

      − Послушай, ты, Отелло. − Инга уже стояла посреди комнаты, нагая и очень возбужденная. − Если ты будешь подозревать меня в каких-то… гадостях, я на самом деле такое натворю. Тебе и себе назло. Вот. − Из ее глаз готовы были брызнуть слезы, но она задрала кверху подбородок и громко шмыгнула носом. − И вообще я ненавижу сцены. Знаешь, почему я из дому ноги сделала? Да потому, что они достали меня своими моралями. Эй, ну что же ты молчишь? Не молчи, слышишь?

        Ваня повернулся к стене и с головой накрылся простыней. «Почему, почему все так зыбко?» − продолжало звучать внутри. Точно там притаился кто-то неугомонный.

          − Так ты… ты хочешь… Тогда я такое отмочу! Вот увидишь! − Ее голос звенел неприличными злыми слезами. − Жалеть будешь, парнишка. Еще как  пожалеешь!

         Она натянула трусы, схватила со стула его рубашку и выскочила, оставив открытой дверь на веранду.

        Ваня встал, закрыл дверь − оттуда шел жар и пахло какой-то горькой травой − и снова лег. «Пожалеешь, пожалеешь», − звенело в воздухе.

        Он накрыл голову подушкой и скрипнул зубами.

        Проснулся он в кромешной тьме и, увидев в окно наклоненный над головой ковш Большой Медведицы, вспомнил, где он и что случилось. Пощупал руками кровать с обеих сторон от себя. Пусто. На мгновение стало нечем дышать, больно ворохнулось сердце. Куда могла деться Инга? Уже, наверное, полночь, если не позже.

        Ваня нащупал свои электронные часы на стуле в изголовье кровати, нажал на кнопку. Высветились четкие малиновые цифры «12.36». Он вскочил, застегнул джинсы и вышел во двор. Кажется, в саду прошелестел чей-то смех. «Инга!» − громко позвал он. Ему ответила какая-то ночная птица.

        Ваня побрел к дому, обо что-то спотыкаясь в темноте. Небо за рекой вздрогнуло зарницами.

       Он не сразу заметил Нонну − ее силуэт сливался с густой тенью от дерева. С лавки, на которой она сидела, была видна река. По ней шел ярко освещенный теплоход, разнося по всей округе веселые звуки вальса Штрауса.

        − Добрый вечер, − сказал Ваня. − Тетя Нонна, вы не видели Ингу?

       − Добрый, − тихо отозвалась Нонна. −  Не видела, я только пять мнут как на воздух вышла. Душно на веранде и вообще не спится.

        − Мне тоже. Правда, я… я, наверное, уже выспался. Как вы думаете, где Инга? Она ведь никого здесь не знает.

        − Кажется, они на речку купаться пошли.

        − Они? Кто? − не сразу дошло до Вани.

     − Невеста твоя и… мой муж. Он другой раз ходит ночью на речку. Это я с детства водой напуганная, в летнем душе ополоснусь и… − Нонна вздохнула. − Ну да, на речке они, потому и дверь открыта была. Мы обычно на ночь дверь на крючок накидываем.

        − Купаться?.. Но почему Инга меня не позвала? Я тоже люблю купаться ночью. − Ваня растерянно опустился на лавку. Сон смягчил его душу и притупил память.  Он стал на какое-то время прежним, не знающем горечи страданий Ваней. − Мы с ней повздорили вечером, − припоминал он. − Я, конечно, тоже виноват: ревность − первобытное чувство. Но я думаю, что, если двое друг друга любят, они не должны, они просто не могут позволить себе… Конечно, это глупо, очень глупо, но я… я бы не стал любезничать с другими женщинами, тем более стараться им понравиться. Я считаю любовь чем-то… святым.

        − Ты хороший мальчик, − сказала Нонна. − Ты сразу мне понравился. Но я так и думала, что…

        Она замолчала и опустила нолову.

        − Что вы думали?

      − Что… он обязательно ею увлечется. Может, даже влюбится. В ней есть что-то… Не могу я это толком объяснить. Я видела твою мать, и эта Инга мне чем-то ее  напомнила. Хотя скорее не ее, а другую Машу, твою бабушку − она когда-то здесь жила. Правда, я тогда была совсем ребенком и плоховато ее помню. Про нее говорили, будто она…  Но я не верю в эти сказки про привидения и ведьм. Он не виноват. Я прощу его. Но это так… больно. Как же это больно!..

       Ваня вдруг вскочил и бросился к лестнице, спускавшейся к реке. В темноте он не сразу нашел проход между кустами, поцарапался о колючки. Он обнаружил, что лодки на привычном месте нет.

       Не раздумывая, стянул джинсы, забыв, что под ними нет ничего. Вошел в спокойную теплую воду и поплыл под звуки вальса Штрауса, доносившиеся с похожего на большой праздничный торт теплохода.

        Скоро он услышал, как шлепают о берег волны − совсем как морской прибой. Музыка постепенно затихала вдали. Ноги коснулись дна − начиналась мель, протянувшаяся на километр, если не больше, вдоль судоходного фарватера.

        И тут он услышал веселый смех Инги.

        − Не догоните, − говорила она запыхавшимся от возбуждения голосом. − Ни за что не догоните… Ой, так нечестно… − И снова она растеклась струйками смеха. − Я так боюсь щекотки. Ой, щекотно как…

        Ваня ринулся на ее смех. Вода громко плескалась вокруг его ног.

        − Там кто-то есть, − услышал он его голос. − Эй, кто? Отзовись!

        Ваня налетел на него, стоявшего по пояс в воде, и стал ожесточенно молотить кулаками по спине, плечам, голове. Он не сопротивлялся − вобрал голову в плечи, сгорбил свою худую спину, и эта покорность еще больше бесила Ваню.

        − Я убью тебя! − кричал он, захлебываясь яростью. − Как ты смел! Мерзость… грязь…

        Он толкнул его изо всей силы руками в спину, потом еще и еще. И почувствовал, как потемнело в глазах.

        Падение было бесконечно долгим. Над ним сомкнулась вода, а он все продолжал куда-то падать. Обступила темнота, но она была мягкой и зыбкой. Он провалился сквозь нее вниз, вниз, еще глубже…

        − И не подумаю, − услышал он голос Инги. − Я ничего дурного не сделала. Это он набросился с кулаками на отца и хотел его утопить. Пусть скажет спасибо, что отец вытащил его из воды и принес домой. Ох, и сильный же он. И такой добрый. Я бы ни за что не простила. Я очень гордая.

     Ваня открыл глаза и увидел над собой заплаканное лицо Нонны. Сзади стояла Инга, завернутая в кусок цветастой материи и подпоясанная все той же косынкой в горошек.

        − Пускай она уйдет, − сказал Ваня, глядя на Ингу. − Тетя Нонна, скажите, чтоб она ушла.

        − И не подумаю, − с вызовом заявила Инга. − Сам уходи, если хочешь. Это моя комната.

      Ваня попытался подняться. Это не сразу удалось − сильно кружилась голова. Наконец с помощью Нонны он встал на ноги.

        − Тетя Нонна, возьмите меня к себе на веранду, − попросил он. − Там так уютно и… спокойно.

     Он не ведал, что творится вокруг, знал только, что на улице ливень, гремит гром, сверкает молния. Он лежал среди больших разноцветных подушек, укрытый теплым лоскутным одеялом, и смотрел на ветку тополя, то и дело подхватываемую и выворачиваемую наизнанку порывами ураганного ветра. Стекла веранды дрожали и мелодично позвякивали под потоками дождя, и эта музыка казалась ему самой прекрасной в мире. Это была музыка покоя и уюта, заключенного в небольшом пространстве веранды, омываемой и сотрясаемой стихиями. Этим уютом и покоем наполнялась его душа, клетка за клеткой расслабляя сжатое судорогой нестерпимой боли тело.

        − Болезненный мой, жалкий, − приговаривала Нонна, кормя Ваню с ложки. − Большой, красивый, а душой дитя совсем. Да все мы, как я погляжу, дети душой.  Я тоже. Но дети и злыми бывают. Дети чужую боль не понимают, зато о своей громкими слезами плачут. Кушай, кушай, мой славный. − Она вздыхала. − Вот и сынка Господь послал. Хоть всего на несколько деньков, а все равно радостно. Небось, уедешь скоро, забудешь свою глупую мамку Нонну.

        − Никуда я не уеду, − сказал Ваня, вытирая салфеткой рот. − А она пускай мотает отсюда. Сегодня же.

        − Куда же сегодня − буря на дворе. Ни «ракеты» не ходят,  ни автобусы.

        − Плевать я хотел. И еще хорошо было бы, если бы…

        Ваня замолчал и закрыл глаза. Она догадалась.

        − А ему-то куда ехать? Он бы и рад, да… Нет, нельзя ему никуда ехать.

       − Тетя Нонна, а вы кого больше любите? − вдруг спросил Ваня и попытался заглянуть в ее заплаканные глаза. − Только честно скажите, потому что я… я теперь всегда смогу понять, когда мне лгут.

        Нонна крепко прижала его голову к своей мягкой, высоко вздымающейся от волнения груди.

        − Меня, да? Спасибо, спасибо… Я…

        Он чувствовал, что вот-вот расплачется.

      − Я устала от той любви, − тихо сказала Нонна, продолжая гладить Ваню по голове. − Но я его жалею. Он тоже как ребенок.

      − А мне его совсем не жалко − пускай она поступает с ним так же, как поступила со мной. Тогда он поймет… − Ваня всхлипнул и закончил почти шепотом, − как мне сейчас больно.

      − Ты… ты потерпи, ладно? − увещевала его Нонна. − Я много терпела, потому что знала: нету мне без него жизни. И сейчас это знаю. Мне еще как больно! Но это пройдет. Зато потом… Потом хорошо будет.

      − Нет, − возразил Ваня. − Потом ничего не будет. Я больше не хочу верить женщинам. Моя мама тоже обманула отца, когда уже была замужем за ним. Наверное, он потому и пьет. Женщина должна быть верной. Но так не бывает. А потому в этом мире всегда будет хаос, − неожиданно заключил он.

 

 

        Ночью пришла Инга. Она стукнула снаружи по обшивке веранды в том месте, где он спал, прижавшись к стене. Он вздрогнул еще во сне, а проснувшись, услышал ее шепот под аккомпанемент шелестящего дождя:

        − Янек, это я. Впусти меня к себе. Мне холодно и очень плохо. Прости, прости, что я такая…

        Он затаился, не в силах сказать ни слова.

      − Ты не спишь, я знаю. И ты на меня сердишься, да? Ну почему ты сердишься на меня? Ведь я пока ничего такого не сделала. Я не хочу изменять тебе, Янек.

        Она стукнула еще раз − сильней. Над его головой жалобно звякнули стекла.

        − Янек, Нонна сказала, чтоб я уехала. Вроде бы это ты так хочешь. Но мне некуда ехать, понимаешь? Что я буду без тебя делать? Не могу я без тебя. Лучше утопиться, чем без тебя жить. Янек, пусти меня к себе… Я люблю тебя, Янек.

       Он чувствовал, как ее слова ударяются обо что-то твердое и жесткое, вдруг возникшее внутри у него, и проваливаются в темную бездну. Он удивился, что так может быть.

      − Янек, Янек, − вздыхало вместе с листьями под дождем. − Ну какой же ты…  Да ты точно из железа. Я сделала тебе больно, но ведь я прошу у тебя прощения. Меня всегда мужчины прощали. Я буду ласкать тебя так, что ты про все на свете позабудешь. Я еще не ласкала тебя так, потому что… ты такой чистый и невинный, и я боялась, ты подумаешь, будто я развратная. Да, Янек, я развратная, но я больше не буду такой. Я стану другой. Такой, как ты хочешь. Я даже разговаривать с другими мужчинами не буду. Янек…

       Он встал − ему очень захотелось увидеть Ингу. Хотя вряд ли он увидит ее в таком кромешном мраке. Откуда это твердое, холодное, бесчувственное пространство внутри? Оно его пугало. Он должен избавиться от этого холода внутри. Но как?

      Он видел сверху ее светлую, почти белую, голову. За рекой блеснула молния, осветила ее всю с головы до ног − мокрую, поникшую, совсем чужую. Он вспомнил девушку, уплетавшую бутерброды в летнем кафе возле кинотеатра «Литва», ее же, ласкавшую его тело так, что дух захватывало. Но это были всего лишь воспоминания. Они не оживили в нем даже намека на желание. Вдруг он увидел две ладони на мокром стекле в самом низу высокой − до потолка − рамы. Он опустился на колени и прижал к стеклу свои. Стекло было холодным, гладким и тоже бесчувственным. «Инга», − беззвучно произнесли его губы. А в голове пронеслось: «Зачем ты это сделала?»

        Он отнял от стекла руки и юркнул в свое уютное гнездо из пестрых подушек.

      − Янек, Янек, ты живой или умер? Может, ты умер, а я с мертвым разговариваю? Если ты умер, я тоже не хочу жить. Помнишь наш шалаш в лесу? Я переплыву на другой берег и буду лежать в шалаше, пока не умру от голода. Ты будешь сниться мне, Янек. Что же мы с тобой наделали?.. Может, ты хочешь меня проучить? Если да, то ты это правильно придумал. Потому что я… я еще не совсем исправилась. Я думала, что исправилась, но оказалось…  Знаешь, мне очень хотелось с ним перепихнуться, но я вдруг вспомнила, что он твой отец, и не смогла это сделать. Но если бы он не был твоим отцом… Он такой весь таинственный и… наивный. Ой, Янек, я ужасная, и ты должен меня проучить.  Не разговаривай со мной долго-долго, ладно? Или лучше побей меня.  До крови. До синяков. Ах, Янек, если бы ты смог меня побить…

       Она шептала что-то еще, а он дремал под ее шепот, просыпался, снова дремал. Еще он слышал, как по дому кто-то ходит, ступая тяжело и как бы с опаской. Наконец он провалился в кромешно черный сон. Проснувшись, увидел солнце и полоску свеже голубого неба над головой. Вскочил, выглянул в окно.

      Вода в реке была зеркально гладкой и темно зеленой от плавающих в ней картин прибрежного леса. Шалаш отсюда видно не было. Ване захотелось узнать, там ли Инга и что делает, если там. Как когда-то хотелось посмотреть ту либо иную кинокартину. Это было сильное, но в то же время какое-то поверхностное желание.

        Ваня натянул джинсы и отправился в летнюю кухню.

        Ему вдруг очень захотелось есть.

 

 

        − Бабушка, ночью по дому кто-то ходил. Вы слышали?

      Таисия Никитична с удовольствием проглотила ложку густого морковного супа и раскрыла свой беззубый рот, требуя еще. Насытившись наконец − ей хватило несколько ложек, − пожевала бескровными губами, сказала:

         − Тревожно в доме. Что Ванечка?

        − Спит чуть ли не целыми днями. Даже на речку не ходит купаться. Аппетит хороший − ест все подряд и молока много пьет, − докладывала Нонна. − Вот только все молчит. Вылитый отец.

         Она горестно вздохнула.

        − Не вздыхай. Знаю, пьет Анатолий. Ну и пускай. Что ему сейчас делать, как не пить? Еще с ума спятит. Водка часто мужика от больших бед спасает.

         − Бабушка, но он же не ест ничего. И никого к себе не пускает. На крючок закрылся и сидит, как медведь в берлоге. И в туалет только по ночам ходит.

          − Но это не его шаги были − его шаги я хорошо знаю, − сказала Таисия Никитична. − Это кто-то другой ходил.

          − Кто же? Разве что Ванечка?

          Таисия Никитична пропустила ее слова мимо ушей.

        − Привидений в этом доме быть не может, − решительно заявила она. − В нем еще никто не умер. Те, что жили здесь раньше, сгорели. Привидения всегда вместе с домом горят, я точно знаю.

          − Бабушка, я с понедельника на работу выхожу. Как они тут без меня управятся? И Ванечку кто накормит?

          − А она больше не вернется? − вдруг спросила Таисия Никитична. − А то если она вернется…

        Дом вздрогнул от тяжелого глухого удара, словно упало что-то неживое. Нонна вскочила и бросилась к Толиной комнате.

      Дверь по обыкновению оказалась запертой изнутри. На стук никто не отозвался. Нонна приложила ухо к двери, прислушалась. Кто-то тихо простонал − и снова все стихло. Она налегла на дверь, стала биться в нее плечом, не ощущая боли. Дверь поддавалась нехотя, как бы не желая раскрывать спрятанные за ней тайны.

         Толя лежал на полу, широко раскинув руки. Рядом валялась опасная бритва. Из левого запястья капала кровь.

        Она застыла на пороге, не в силах шевельнуться. Из-за ее спины выскочил Ваня и с криком «Отец! Отец!»  бросился к нему.

 

 

         Франческо это совсем не нравилось.

        Помимо собственной воли он оказался вовлеченным в странную игру. Его ждет фиаско при любом раскладе фишек. То есть он потеряет, если уже не потерял, Марию.

       Он сидел в баре отеля и накачивался  джином. Чем скорее возьмет его хмель, тем лучше. Хмель его не брал, вместо этого начинало ломить в затылке. Последнее время у него часто ломило в затылке.

        Чертовы французы, все как один помешаны на любви − тискаются, целуются, а то и вовсе занимаются сексом у всех на виду. Это действует на нервы, когда у самого тебя с этим делом проблемы. Они с Марией поселились в разных комнатах. Она ласкова, доброжелательна, заботлива, но к себе не подпускает. Он бы мог это понять, наверное, если бы у Марии кто-то был. Но ведь он знает, что у нее никого нет.

      Франческо поднял голову и посмотрел в зеркало над стойкой. Девица в красной шелковой кофточке моргнула ему откуда-то из-за плеча и, выпятив высокую, обтянутую тонкой материей грудь, пустила в потолок струю дыма. Франческо понял вдруг, что хочет эту девицу. Это открытие его смутило и раздосадовало − хотелось, несмотря ни на что, сохранить верность Марии.

       Он сделал жест бармену и велел принести еще джина. Лучше надраться до бесчувствия, чем превратиться в грязное одноклеточное животное.  Черт, за то, чтобы просто прижаться к Марии, положить голову ей на плечо, вдохнуть такой родной запах ее волос, кожи, он отдал бы сейчас все, все. Но ведь было же время, когда она так любила его и желала…

        Будь проклята эта толстозадая Лила! И этот техасский бугай с его вонючими миллионами!

       Франческо хрястнул кулаком по стойке.  На короткое мгновение в баре воцарилась тишина. Потом все пошло обычным чередом.

        − Мсье, мне кажется, вам достаточно, − сказал бармен. − Я принесу вам апельсинового сока со льдом.

        − Va fan cullo[1], − сказал Франческо бармену. − Уж извини, но я не знаю, как это звучит по-вашему.

      − Мсье, завтра у вас будет болеть голова, − невозмутимо продолжал бармен. − Да и мадам будет недовольна, если вы выпьете лишнего.

       − Ты ошибаешься, приятель: мадам нет до меня никакого дела.  Ну-ка, неси еще джина. И вели всех свистать наверх. Словом, скажи им всем, − Франческо сделал широкий жест рукой и чуть не свалился с высокого табурета, − скажи, что это я их всех угощаю. Я, Франческо Грамито-Риччи, морской волк и сухопутный пьяница, а еще муж самой желанной женщины в мире, которая…

        − Франко, дружище, а я не знал, что ты в Париже. − На плечо легла чья-то рука, и Франческо с трудом сведя глаза в одну точку, увидел в зеркале напротив знакомую ухмыляющуюся физиономию. − Не узнаешь? А помнишь, как мы возили в Гонолулу эту мадмазелину с резиновыми сиськами и ее любовника? Еще она положила на тебя глаз, а я сказал ей, что мог бы заменить кэпа, если она, конечно, не побрезгует простым…

        − Стефано, Fucking Dutchman![2] − воскликнул Франческо, искренне обрадованный встрече. − Вот уж никогда не думал встретить тебя в этом паршивом скучном городе.

       − Ну, приятель, ты и загнул. − Стефано уселся на соседний табурет и обнял Франческо за пояс. − Париж − самый веселый город в мире, особенно если у тебя в кармане похрустывают крупные купюры. А как поживает длинноногая сирена по имени Мария?

        − Если ты имеешь в виду мою жену, то я как раз собирался сказать тебе и всем, кто плывет с нами в этой вонючей посудине, что она…

        Он громко всхлипнул и упал головой на стойку.

     − Ну, ну, дружище. Я думаю, тебе нужно выпить парочку таблеток аспирина и лечь спать. Если не ошибаюсь, ты остановился в этом отеле, верно?

     Стефано небрежно бросил на стойку деньги и отвел внезапно скисшего Франческо в его комнату, раздел, уложил в постель, заставил выпить аспирин.

     − Вот так уже лучше, − сказал он и погасил верхний свет. − Buona notte[3],  капитан. Подъем в девять ноль-ноль по Гринвичу. Спи спокойно, mio ragazzino[4].

 

 

        − Совсем я что-то не узнаю тебя, капитан. Помнишь, как мы шатались по барам Гонолулу, а та принцесса, забыл, как ее, ну, помнишь, ты еще танцевал с ней в волнах прибоя, сказала, что она еще не встречала туземца, так здорово чувствующего их ритмы. Франко, скажи мне, что стряслось?

        Они сидели в летнем кафе на площади Сен-Мишель. На столике стояли чашки с cafe au lait[5], перед Франческо еще и высокий стакан с апельсиновым соком. Стефано сказал, что он непременно должен выпить его перед тем, как начать разговор. Апельсиновый сок, считал Стефано, лучшее лекарство от похмелья.

        − Пей, − сказал он, кивая на стакан. − Uno, due,tre…[6]

        Франческо послушно выпил. Его лицо исказила брезгливая гримаса.

        − Послушай, Стефано, я выпил эту баранью мочу только ради нашей с тобой дружбы, − сказал он, вытирая салфеткой губы. − Я всегда уважал тебя и считал отличным моряком, а потому скажу тебе прямо и открыто: если ты хочешь предложить мне работу, я отвечу «нет». Понимаешь, мне сейчас совсем не до того. − Франческо горько усмехнулся. − Любовь к женщине − это пострашнее любого тайфуна. Особенно неразделенная.

        − Ты что, все еще влюблен в свою длинноногую сирену? − изумился Стефано. − Если не ошибаюсь, вы женаты уже лет десять. Пора бы молоку остыть.

        Он пошленько осклабился.

       Франческо стиснул кулаки. Он не любил всякие скабрезности, особенно когда дело касалось Марии. Но сейчас он был слишком подавлен для того, чтобы вспылить.

        − Да, − буркнул он и отвернулся. − Но я больше не достоин ее любви.

        Стефано громко рассмеялся.

        − Глупости, капитан. Ни одна женщина в мире не стоит того, чтобы по ней убиваться больше, чем неделю. Тем более в Париже, этой сексуальной столице мира. Любовь здесь приравнена к высокому искусству, а ее  техника доведена до совершенства. Если ты еще не удосужился убедиться в этом, мы сегодня же зайдем к…

        − Я никуда не пойду, − перебил его Франческо. − Прошу тебя, Стефано, оставь меня в покое.

    − Нет. − Стефано приподнялся, перегнулся через столик и похлопал своего бывшего капитана по плечу, при этом попытавшись заглянуть ему в глаза. − Не оставлю. И знаешь, почему? Да потому, что я хорошо помню Гонолулу и то, как ты успел вовремя выбить нож из рук того сумасшедшего гавайца. Если бы не ты, от Стефано Троппеа осталась бы сейчас горстка пепла, да и то при том условии, что мадемуазель с резиновыми сиськами согласилась бы взять гроб с его бренными останками на борт своей роскошной шхуны. Такое не забывается, капитан.

       Франческо слабо улыбнулся, припомнив события почти восьмилетней давности. Чудесное было время.  Помнится, он веселился как мальчишка оттого, что дома его ждала Мария. О, Господи, как же давно это было.

      − Капитан, я вижу ты слишком  долго засиделся на этой мели и тебя пора взять на абордаж. К тому же у меня к тебе самое серьезное предложение. Взгляни на меня, Франко. Внимательно взгляни. И скажи, изменился ли Летучий Голландец с тех пор, как ты видел меня в последний раз.

     Франческо с любопытством разглядывал приятеля. Белоснежная сорочка. На шее массивная золотая цепь. Синий блейзер безупречного покроя. И белозубая улыбка. Помнится, у  Стефано Троппеа, когда они виделись в последний раз, не хватало нескольких передних зубов.  Ну да, он  столько раз влипал во всякие истории из-за женщин!

        − Ты отлично выглядишь. И одет как миллионер. Рад за тебя, дружище, − искренне констатировал Франческо.

        − Ну, положим, до миллионера мне пока далековато. − Стефано самодовольно улыбнулся.  − Но на моем счету в банке отложено кое-что на черный день. Да и наличность имеется. − Он отвернул полу блейзера и показал пачку стодолларовых

 

[1] Иди в задницу (итал.)

[2] Неприличное выражение, созвучное английскому «Flying Dutchman», то есть гроза всех моряков Летучий Голландец.

[3] Спокойной ночи (итал.)

[4] Мой мальчишка (итал.)

[5] Кофе с молоком (франц.)

[6] Раз, два, три… (итал.)