него на все. Наверное, нечто похожее испытывала моя приемная мать, когда-то давно вырвавшая его из лап смерти. Моя родная мать тоже любила его больше жизни. Как вы думаете, Франческо, любовь может передаться по наследству?

      — Нет, — решительно заявил моряк. — Вы никогда не любили Эндрю, потому что вы не знали его и не стремились узнать. Иначе бы давно догадались, что он — ваш отец. Вы играли в любовь, синьорина.

     — И доигралась. — Маша невесело усмехнулась. — Что же мне делать, Франческо? Назад, как вы понимаете, мне путь заказан.

      — Задом пятятся только черепахи. Вам советую идти  вперед.

      — Ну да, строить свое счастье на беде других. В России у меня сын. И муж, хоть я и не люблю его.

      Франческо присвистнул.

      — Прошу прощения, синьорина, но я этого не знал. Эндрю ничего о вас не рассказывал.

      — Думаю, вы вряд ли поступили бы иначе, если бы знали.

     — Я тоже так думаю. — Итальянец улыбнулся. — Как бы там ни было, я очень рад, что встретил вас. И что вы обрели отца, тоже. — Франческо лукаво подмигнул и встал. — Чао, синьорина. Отныне  и навсегда я в любую минуту к вашим услугам.

 

 

      — Я не собираюсь домой. Ты даже представить себе не можешь, что ждет меня там. Теперь я ни за что это не выдержу. Она настоящее чудовище. Медуза-Горгона в облике похотливой Венеры. Я больше никогда не смогу лечь с ней в постель. Никогда!

      Анджей был в стельку пьян. Он начал пить с утра, и к вечеру его развезло окончательно. Он лежал в шезлонге под тентом — заросший щетиной, нечесаный, в шортах и шерстяном свитере на голое тело. «Сьюзен» стояла возле причала в Форталезе, пополняя запасы топлива и продовольствия. Вторые сутки безостановочно лил дождь.

      Маша сидела на коврике, обхватив руками колени, и смотрела на город. Она еще не осознала до конца, что все, что случилось, случилось с ней и наяву, и что у нее больше нет родины, дома, семьи. Она словно впала в оцепенение: автоматически пила и ела, отвечала на какие-то вопросы Франческо и подолгу спала. С отцом они почти не общались, но сегодня он вдруг поднялся на верхнюю палубу, где она дремала, укутавшись пледом, обессиленный, упал в шезлонг и начал безостановочно говорить. Он рассказывал все, что случилось с ним после того, как он покинул дом у реки — монотонно, бесстрастно, запивая свой рассказ джином, слегка разбавленным апельсиновым соком. Маша лежала с закрытыми глазами и слушала эту печальную исповедь одинокого стареющего эгоиста, уверовавшего с детства, что мир был сотворен из-за него и ради него и теперь переживающего горькое похмелье разочарования. Временами Маше становилось жаль отца, один раз она даже вскочила, обняла его рукой за шею и поцеловала в колючую щеку. Он криво усмехнулся и сказал:

      — Меня гораздо больше устраивало так, как было у нас в Москве. Тогда я чувствовал себя молодым, а сейчас… Ты говоришь, у меня есть внук?

   Потом он подробно описал Маше историю их взаимоотношений со Сьюзен, смакуя интимные подробности с удовольствием Мефистофеля. К концу рассказа он окончательно накачался джином и теперь напоминал Маше Диму.

     — Мы будем жить на этой яхте — ты и я, отец молодой, красивой и талантливой девушки и дочь одинокого старого алкоголика, некогда страдавшего нарциссоманией. Замечательная компания. Франческо влюбится в тебя, я буду завидовать вашему счастью и пить, пить, пить… Юстина сказала как-то, что у меня нет сердца. Но нам когда-то хватало на двоих ее сердца. Она бы и сейчас знала, что делать. Я так хочу к Юстине! — И Анджей по-настоящему заплакал, громко хлюпая носом. — Франческо! Плывем в Россию! Это приказ. Слышишь, кэп. Я хочу к Юстине. Я оч-чень хочу к Юстине.

       Франческо с Машей понимающе переглянулись.

      — Еще я требую, чтобы эта чертова посудина отныне называлась «Юстиной». Слышишь, кэп? Юс-ти-на. Эту женщину мне послал сам Господь, а я, дурак, бегал от нее по всему свету. — Он снова шмыгнул носом. — Она меня простит. Я буду стоять перед ней на коленях, пока она меня не простит. Она добрая — она простит…

      — Да, она бы тебя простила, если бы…

      Маша горестно вздохнула.

     — Никаких «если бы»! — Анджей с силой хватил кулаком по подлокотнику шезлонга. — Она всю жизнь любила одного меня, слышите? Она вышла замуж за того старого болвана только потому, что, как и я, презирает бедность и нужду. К тому же она была уверена, что меня нет в живых.

    — Нет, отец, тут ты не прав. Она знала с самого начала, что ты сбежал, но щадила нас с мамой. Она говорила, что разочарованность хуже смерти, и в этом она была права. Отец, я разочаровалась в тебе. Лучше бы ты тогда на самом деле утонул.

 

 

      — У моих родителей дом в Нью-Орлеане. Они будут рады тебе. Пожалуйста, только не спеши сказать «нет» — у тебя есть время все обдумать.

      — Спасибо, Франческо. Я на самом деле все обдумаю. — Маша грустно улыбнулась.  — А что еще мне остается делать?

     — Мне кажется, законы нашего штата позволяют им тебя удочерить, — продолжал Франческо. — О, мой отец прекрасно знает все законы: у его родного брата, моего дяди Массимо, собственная нотариальная контора в Батон-Руж. Если даже такого закона не существует, они наверняка что-нибудь придумают, и ты станешь стопроцентной американкой. Только не вешай носа, синьорина Мария. Ты такая красивая, когда смеешься или улыбаешься. У тебя на щеках ямочки, совсем как у маленькой девочки. Выше нос, синьорина. Давай споем? — Франческо взглянул на свои часы-компас. — В эту самую минуту мы пересекаем экватор. Представь, что мы одни на этой шхуне и нас видят только звезды.

      Франческо запел Voce `e notte[1]. У него был приятный лирический баритон и великолепный слух истинного итальянца. Маша оживилась и скоро начала подпевать ему. Она знала много неаполитанских песен, и это открытие приятно удивило Франческо.

    — Браво, синьорина Мария. У тебя темперамент истинной итальянки. Ты не представляешь, как обрадуются мои родители. Мама будет готовить для тебя insalata a la Mario Lanzа[2]. Она сама его придумала, хоть и утверждает, что рецепт ей сообщила по строжайшему секрету синьора Кокоцци, мать Марио. О, это вкусный салат, который она делает только для самых дорогих гостей. Ну, а папа будет читать по вечерам вслух Альберто Моравиа[3] и рассказывать старые сицилийские анекдоты. Разреши мне поцеловать тебя за то, что ты так чудесно поешь наши песни.

      Не дождавшись ответа, он заключил Машу в объятья и по-братски нежно поцеловал в губы.

      — Спасибо тебе, Франческо. За все.

      Она приподнялась на пальчики, положила руки ему на плечи и страстно поцеловала. Музыка всегда возбуждала ее, и этот поцелуй был продолжением неаполитанской песни.

      — Выходи за меня замуж, — сказал Франческо, с трудом переводя дыхание после долгого поцелуя. — Я влюбился в тебя с первого взгляда, но не смел говорить о любви, пока считал тебя девушкой моего хозяина. Святая Мадонна, спасибо, спасибо тебе!

      Итальянец истово перекрестился.

     —  У меня есть муж. — Маша отстранилась и невесело усмехнулась. — Я наверняка испортила ему карьеру. А маленький Ян вырастет без матери.

      — Мы заберем его к себе! Дядя Массимо знает все законы. Твой сын будет жить с нами.

      — Моя родина живет по своим законам. Мне никогда не отдадут Яна, даже если об этом будет хлопотать ваш Президент.

      Франческо взял Машу за плечи и долго смотрел ей в глаза.

     — Ты только не впадай в уныние, ладно? Мы обязательно что-нибудь придумаем. Я не верю, что на свете существуют безвыходные ситуации. Если потребуется, я свяжусь с мафией. Я знаю, итальянская мафия всесильна и ее побаивается даже сам Президент. Ваш, я думаю, тоже.

      — У нас нет президента. И вообще я знаю, что мне предстоит много страдать. — Она отвернулась и прошептала: — Я бы сейчас все отдала, чтобы очутиться в нашем доме у реки.

 

 

 

      Ян видел сквозь дрему, как над ним склонялись какие-то лица. Они были ему знакомы, но он не знал, кто они. Он слышал, как женский голос сказал:

       — Лоида бы его вылечила. Она учила меня когда-то, но я забыла последовательность действий. Он может умереть, если Лидия не оставит его в покое.

       — В нее словно бес вселился, прости, Господи, мою грешную душу, — сказал другой голос, тоже женский. — Я еще тогда сказала Лоиде: девчонку нужно окрестить. Теперь ее силой не затащишь в храм.

      Ян снова погрузился в глубокий сон. Теперь он жил в палатке на берегу реки и, лежа на мягкой, душистой траве, слушал под звездами Третий концерт Рахманинова. Потом бегал в сгустившемся над водой утреннем тумане, пытаясь поймать женщину, шумно плескавшуюся в реке.

    И все повторялось сначала: его появление в скиту, их с Лидией пляска под луной, жаркий полдень в лесу, где они, намаявшись после тяжелой работы, пили прямо из кувшина прохладную кисловатую сыворотку.

      Яну казалось,  он живет в этом сне, и если бы не посторонние звуки, иллюзия была бы самой настоящей реальностью. Но во сне он шел по солнцу, чувствуя босыми ногами сухую горячую пыль, а сам слышал раскаты грома и шум ливня. Еще он слышал, как кто-то молился. Потом пришла Лидия. Или это было во сне?… Она прижалась к нему нагим трепещущим телом, обхватила руками его голые ягодицы, и он испытал сильное наслаждение. «Господи, помилуй нас, грешных, помоги, Господи, рабу Твоему Ивану…» — доносилось глухое бормотание. Он слышал, как хлопнула дверь, и кто-то громко вскрикнул. Он с трудом открыл глаза.

      Женщина с длинными смолисто черными волосами (Она была очень похожа на Лидию из его сна, но это была не Лидия) боролась с другой — пожилой, с желтым сморщенным лицом,  закутанной в темный платок.

      — Тебе гореть в Геенне огненной! — громко воскликнула пожилая женщина. — Опомнись, Лидия, что ты творишь?

      Ян закрыл глаза. Ему навстречу бежала хрупкая девушка с волосами цвета майского меда и что-то кричала на ходу. Он не смог разобрать ни единого слова — между ними было шоссе, по которому с ревом проносились машины. Они шли непрерывным потоком, и он никак не мог перейти через дорогу. Девушка остановилась, скорбно опустила плечи, потом повернулась к нему спиной и стала медленно удаляться.

      — Маша, не уходи. Прошу тебя… — беззвучно шептал Ян.

 

 

 

      — Команда отказывается плыть на Кубу, — доложил Анджею Франческо. — Если хотите знать мое мнение, сэр…

   — Не хочу. — Анджей протянул руку и взял стакан с неразбавленным джином. — Я знаю Фиделя Кастро лично. Он принимал меня в своей резиденции в Гаване. Высади этих болванов в ближайшем порту. Мы выпьем с Фиделем рома и поговорим о мировой революции. Ха-ха-ха. Этот хитрец внутри белый, как кокосовый орех. Кэп, вы знаете, что такое мимикрия? Это один из видов защитной окраски и формы, то есть полезное и выгодное для данного хомо сапиенс сходство по внешним признакам с покровительствующими ему особями, то есть коммунистами. Кэп, вы, случаем, не коммунист?

      — Нет, сэр.

     — Ну и зря. Ибо коммунизм — это та инъекция, после впрыскивания которой наша старушка Европа задрыгала своими подагрическими ножками и даже вскочила с мягкой перины, на которой долго и сладко почивала. И тут же попала в солдафонские объятья некоего господина Шикельгрубера, который грубо насиловал ее и пинал сапогом в толстую задницу. А коммунисты вступились за ее честь. — Анджей сделал большой глоток из стакана, поперхнулся, закашлялся и расхохотался. — Кэп, вы когда-нибудь вступались за честь обиженной женщины?

       — Да, сэр.

      — В таком случае Фидель встретит тебя с распростертыми объятьями. Гавана очень красивый город, капитан Грамито-Риччи. И женщины там, что надо. Не то, что в России — не-до-тро-ги. Полный вперед к берегам Кубы, капитан!

    

 

      — Не могу ослушаться его приказа. Он хозяин этого судна, а я дал письменную клятву подчиняться ему беспрекословно в открытом море, — сказал Франческо Маше. − Дело не в том, что я боюсь попасть под суд — вопрос касается моей чести. Бог даст, он еще изменит свое решение. Ты не пыталась отговорить его?

      — Когда я сказала ему, что Юстина умерла, он стал избегать встреч со мной. Наверное,  было жестоко с моей стороны говорить ему об этом. Ведь я лишила его единственной надежды. Что теперь будет с нами, Франческо?

   — О, миссис Шеллоуотер наверняка позаботится о том, чтобы ее драгоценного супруга поместили в лучшую психиатрическую лечебницу, где из него снова сделают пай-мальчика. Правда, надеюсь, ненадолго. Но он не пропадет в любом случае — мимикрия, мне кажется, одно из величайших изобретений природы. Символ живучести человеческой расы. Прости, что я это сказал. Ведь он твой отец.

     — Мой отец… И никуда мне от этого не деться. Я не могу бросить его на произвол судьбы. И другого выбора у меня сейчас нет. Видно, мимикрия в крови у всех Ковальских…

      Команда покинула судно в Картахене.

   — Отсюда рукой подать до Нью-Орлеана,  — сказал Франческо и вздохнул. — Парни, которых я взял вместо моих итальянцев, особого доверия не вызывают. Но плыть на Кубу не хочет никто из приличных моряков. Ни за какие деньги. Советую тебе переселиться в каюту рядом с моей. Возьми на всякий случай вот это. — Франческо протянул Маше «браунинг». — Умеешь им пользоваться?

      — Кажется, да. — Маша грустно улыбнулась. — Никогда не думала, что мне пригодятся знания, полученные на военной кафедре. Я умею стрелять даже из автомата Калашникова. Слышал о таком оружии?

       — Да. Мне довелось побывать во Вьетнаме. Не забывай запирать дверь своей каюты.

     …Карибское море было очень неспокойно — дул сильный ветер с материка. Анджей страдал от морской болезни и не вставал с кровати. Маша проводила много времени на капитанском мостике рядом с Франческо. Она загорела и окрепла душой. Судно держало курс на Ямайку, где предстояло пополнить запасы горючего и продовольствия. Маша старалась не думать о будущем. Как ни странно, последнее время ей это удавалось.

      — Будет шторм. И очень скоро. Видишь, как распушили хвосты перистые облака? Посудина довольно неуклюжа. Похоже, мне придется самому встать за штурвал. Я бы хотел, чтобы ты все время была в  поле моего зрения. Возможно, я чересчур подозрителен, но эти парни уж больно нахально разглядывают тебя.

      — Они ведут себя вполне пристойно, — возразила Маша. — Правда, если честно, я их побаиваюсь. В особенности мулата с серьгой в правом ухе. Кажется, его зовут Карлос. Но я не думаю, чтобы они оказались пиратами. Все-таки мы живем в двадцатом веке.

    — Да, это так. Но это очень жестокий и вовсе не романтичный век. Я бы не хотел тебя пугать, но… В общем, будь осторожна, ладно?…

    Он хотел добавить, что она ему очень дорога и он больше всего на свете боится ее потерять, но не осмелился. Он, Франческо Грамито-Риччи, понимал, что их с Машей еще разделяет целая пропасть. Но он наверняка сумеет ее преодолеть.

     …Маша услышала шум и открыла глаза. В каюте было темно, лишь выделялся едва заметным расплывчатым пятном иллюминатор. Она слышала над собой чье-то прерывистое дыхание.

      — Кто? — спросила она по-английски и интуитивно сунула руку под подушку, где лежал «браунинг».

      —  Не стоит поднимать шума, мисс. Я Карлос. Команда поручила мне переговорить с вами.

      Она слышала, как Карлос сел в кресло возле туалетного столика, загородив собой смутно поблескивающее зеркало.

      — Что вам нужно? Я сейчас позову капитана.

     — Не советую вам делать это, если только вы не хотите видеть его с дыркой в голове. Капитан Грамито-Риччи слишком горяч для того, чтобы уметь принять правильное решение. Думаю, мисс, у вас более трезвая и практичная голова, чем у этого итальянца.

      Машины глаза уже привыкли к темноте, и она увидела дуло револьвера, нацеленное ей в лицо. Она почувствовала холод в низу живота.

      — Опустите оружие. Я согласна вас выслушать.

     — Я так и знал, мисс. — Карлос положил револьвер на туалетный столик. — Мы считаем вас хозяйкой судна, поскольку мистер Смит не просыхает.

      — Кто это мы? — уточнила Маша.

     — Команда. Капитан Грамито-Риччи не ошибся, когда набирал команду: мы и есть настоящие моряки. Однако он не учел одной вещи — нет в мире моряков лучше, чем контрабандисты.

      — Теперь мне кое-что стало ясно. И какая судьба уготована нам?

   — Именно это я и хотел с вами обсудить, мисс. Мы гарантируем вам жизнь при условии полной и безоговорочной капитуляции.

      — А вы производите впечатление образованного человека. — Маша невесело усмехнулась. — Ученый контрабандист.

     — Вы совершенно правы, мисс. Год назад я закончил Московскую консерваторию. По классу скрипки. Кстати, учился у профессора Янкелевича, — сказал Карлос по-русски. — Я очень полюбил Москву, хотя меня там дважды обворовали. Хотите верьте, хотите нет, но я слышал вас на классном вечере. Наш земной шарик очень уютное тесное местечко, где люди встречают друг друга, а потом теряют для того, чтобы снова встретить. Однако перейдем к делу. — Карлос перешел на английский, который, похоже, тоже не был ему родным языком. — Существуют три варианта нашего с вами сотрудничества. Первый, наиболее нецивилизованный, мы с вами, кажется, отвергли. К счастью, мои приятели все, как на подбор, оказались людьми религиозными, еще и католиками. У истинного католика, как вам известно, в крови страх перед карой Господней. Итак, осталось два варианта. — Карлос понизил голос до едва слышного шепота — на верхней палубе раздались чьи-то шаги. — Первый: мы сажаем вас троих в шлюпку, снабдив запасами продовольствия и питьевой воды, скажем, на неделю. Второй: высаживаем на один из островов, где у вас есть шансы набрести на людей либо быть увиденными с воздуха. Думаю, последний вариант более гуманный и даже, я бы сказал, романтичный: капитан Грамито-Риччи — красивый молодой человек.

      — Выходит, играть на скрипке трудней, чем торговать гашишем? — не без иронии сказала Маша.

    — Безусловно, мисс. Но я все равно собираюсь поехать на следующий конкурс имени Чайковского. Передать от вас привет Москве?

      — Не надо. — Маша вздохнула. — Боюсь, мне не удастся уговорить капитана Грамито-Риччи.

      — А вы попытайтесь. Мужчины обычно бывают сговорчивыми в постели. Особенно представители латинской расы.

      — Как вы смеете…

     — Это всего лишь совет, мисс, — перебил ее Карлос. — Я вовсе не собираюсь совать свой нос, куда не следует. — Он встал и протянул руку. — Ваше оружие, мисс. Безоружная дама вызывает у мужчины чувство сострадания. Я забочусь исключительно о вашей безопасности.

      Поколебавшись с минуту, Маша отдала Карлосу «браунинг».

      — Спасибо, мисс. Желаю удачи. Через два часа жду вас с капитаном. Здесь.

      — Постойте! Как вы вошли в мою каюту? Дверь была заперта…

    — Это вам так кажется, мисс, что она была заперта. Хуан вывел из строя все до одного замки еще в Картахене. Он большой специалист по этому делу. К слову, я познакомился с ним в Москве. До скорого, Мария Павловская, — сказал по-русски Карлос. — Я чуть было не женился на русской девушке, но она оказалась настоящей путаной. — Карлос вздохнул. — Удачи, мисс.

     

 

      Маша развязала Франческо, едва шлюпка с контрабандистами отчалила от берега. Он бросился к воде, но она повисла у него на шее.

      — У них оружие!

      — Ну и черт с ними. Ты меня обманула. Как ты могла надеть на меня наручники? Я бы дрался с ними до последнего.

    — Ну да, и мы все трое пошли бы на корм карибским акулам, — сказал Анджей, восседавший на большом ящике с провизией. — Она поступила правильно. Их целая банда. А я, между прочим, рад, что так случилось. Гуд бай, Сьюзен. — Анджей встал, расправил плечи и набрал в легкие свежего воздуха. — Кэп, как вы думаете, где мы находимся?

      — Несколько часов назад мы миновали остров Мартиника. Здесь десятки необитаемых и малообитаемых островов. Я не уверен, что они сообщат о нашем местонахождении. — Франческо сел на песок и обхватил обеими руками свою лохматую голову. — Такое ощущение, словно меня лишили чести. Ведь это я нанял этих негодяев.

      — Моя драгоценная женушка наверняка уже подняла на ноги ВМС и ВВС. Деньги Тэлботов могут сделать все, но даже им не под силу вернуть миссис Шеллоуотер ее любимую игрушку. — Анджей свернул кукиш и ткнул им сначала в сторону океана, потом в небо. — Нет уж, голубушка. Лучше я проведу остаток жизни в хижине какой-нибудь туземки с сифилитичным носом, чем вернусь в ту райскую гробницу. Кэп, вам не кажется, что нам следует позаботиться о ночлеге?

     Судя по всему, остров был небольшой. Несмотря на весну и недавно выпавший дождь, от которого сохранились сухие русла сбегавших к морю ручейков, земля покрылась коркой и потрескалась. Кое-где росли незнакомые кустарники и редкие кустики жесткой травы. Вдалеке виднелись высокие деревья.

      Вдвоем с Франческо они отыскали просторную пещеру среди обломков вулканической породы. Сюда не доходила вода в прилив. Анджей валялся на теплом прибрежном песке, заложив ногу за ногу, глядел в небо и насвистывал какую-то мелодию. Франческо с Машей перетащили в укрытие провизию. Они не разговаривали между собой — Франческо остро переживал потерю судна и еще дулся на девушку.

   — Скажи, это правда, что Юстины больше нет? — Анджей подошел совсем неслышно, и Маша вздрогнула от неожиданности, когда ей на плечо легла его рука. — Или ты хотела отомстить мне за свою маму?

     — Если бы Юстина была жива, даже любовь к Эндрю Смиту не заставила бы меня оставить родину, — сказала Маша, глядя в глаза отцу.

      — Очень жаль, что этот Эндрю Смит так быстро превратился в Анджея Ковальского. Щарт, как же я сам себе осточертел! Ты смотрела на меня так восторженно, и я любил тебя твоей любовью.

      — Это что-то слишком сложное, отец. Я ни о чем не жалею, но, стоило появиться тебе, как исчез Ян.

     — Ерунда. Он влюбился в ту цыганку, про которую ты мне рассказала, и удрал с ней куда подальше. Недаром твоя мать звала его Алеко. Ах, щарт, когда я узнал, что ты моя дочь, я вдруг почувствовал себя совсем старым и изношенным. А я еще совсем не готов к старости. Счастливчик этот Франческо — я распалил в твоем сердце огонь, а ему осталось лишь подкидывать туда время от времени горючий материал. Океан, звезды, необитаемый остров… Какие же вы везучие и счастливые.

    — Я уже никогда не смогу быть счастливой. Все самое светлое осталось  там.  Хотя вроде бы ничего особенного и не было. Так — выдумка, мечта… 

    — Только и живешь, пока выдумываешь и мечтаешь. А потом… — Анджей безнадежно махнул рукой. — Почему-то с возрастом я стал очень бояться смерти. Так ты говоришь, Юстины больше нет…

      Он обхватил Машу за плечи, прижался лицом к ее спине и горько заплакал.

 

 

      Маленькому Яну сказали, что мама утонула, когда купалась в море. Это сообщение сделал дедушка, предварительно посадив его себе на колени и дав в руки большой очищенный банан. Бабушка  сидела напротив в кресле и утирала платочком слезы.

      Ян откусил кусочек банана, подавился, и вдруг его вырвало прямо на дедушкину пижаму.

      — Я же говорила тебе: этого нельзя делать, — сердитым голосом выговаривала бабушка дедушке, хлопоча вокруг Яна. — Ложись повыше, Ванечка. Сейчас все пройдет, мой милый зайчонок.

     — Зови меня Яном, а не Ванечкой. Мама всегда называет меня Яном. Я вырасту и буду похожим на дядю Яна. Бабушка, почему ты плачешь? Неужели ты веришь, что мама утонула? Она так хорошо плавает. Дедушка нас обманул. Зачем он сделал это?

      Мальчик с укором посмотрел на бабушку, как будто она была виновата в том, что дедушка сказал неправду.

    Павловский ходил из угла в угол гостиной, тяжело ступая по ковру босыми ногами. «Но ведь ребенку нельзя сказать правду. Я не имею никакого морального права сказать ему правду, — думал он. — Кто из него тогда вырастет? Но почему он не верит мне? Взрослые люди и те поверили, а этот паршивец не верит».

      Когда Ян, наконец, уснул под длинную сказку про Людоеда  и смышленого Мальчика с-пальчика, которую бабушка читала ему из толстой затрепанной книжки, Павловский, который ждал жену на кухне за чашкой крепкого чая, сказал, едва она появилась на пороге:

     — Хлебнем мы с ним. Ой же и хлебнем. Но ничего. Только бы Бог дал здоровья, а там справимся. Он больше ничего не спрашивал про мать?

      — Нет. Но тебе он не поверил. Вот увидишь, начнет расспрашивать отца, а Димка возьмет и выложит все, как есть.

      — Да я его, подлеца, в бараний рог скручу.

      Павловский сердито сверкнул глазами.

      — Не скрутишь. Знаешь, что он сказал мне вчера, когда я принесла продукты?

      Татьяна Алексеевна растерянно смотрела на мужа, как бы прикидывая, стоит говорить ему или нет.

      — Как всегда какую-нибудь побасенку в солдафонско-мидовском стиле.

     — Да нет. Он сказал, что совсем не осуждает Машу и сам бы с превеликим удовольствием сделал ноги из этой страны дураков. Просто ему это как-то не пришло в голову.

      — Наверняка как всегда был пьяный.

      — Представь себе, нет. Он потрясен до глубины души. Честно говоря, я тоже. Не ожидала от нее такого.

     — А я жил как на вулкане с тех пор, как они с Димкой поженились. Чужая кровь. С обеих сторон чужая. Здешние дед с бабкой были из интеллигентского гнилья, ну, а по линии отца вообще сплошная контра. Слава Богу, что я уже на пенсии, иначе бы сорвали погоны. Да, я вчера разговаривал с Даниловым и сказал ему как бы между прочим, что отказываюсь от этой продажной твари и…

      — Неужели так и сказал, Васенька?

      Татьяна Алексеевна всплеснула руками и всхлипнула.

      — И Дима давно собирался с ней развестись, но жалел сына, — продолжал Павловский, не обратив внимания на реплику жены. — У них на самом деле последнее время были очень напряженные отношения.

      — Да, Димочка так пил, — невольно вырвалось у Татьяны Алексеевны.

     — Пил. С горя пил. Ведь она другой раз по несколько месяцев не подпускала его к себе. И спали они, стыдно сказать, в разных комнатах. — Павловский распалялся все больше. — Подрастет Иван, и я скажу ему всю правду.  Сам поймет и сделает правильные выводы. Нутро у парня здоровое, нашенское — это по всему видно. А сейчас пускай себе спит спокойно: негоже забивать детскую головку взрослыми проблемами. Вот увидишь, он скоро забудет ее. И правильно сделает.

     

     

      Маленький Ян не спал. Ему захотелось поразмышлять в одиночестве, поэтому он закрыл глаза, и когда бабушка спросила шепотом: «Ты спишь, зайчонок?», даже  бровью не повел. Он слышал, как она закрыла книгу, выключила торшер, отошла на цыпочках от кровати и, вздохнув, вышла из комнаты. Ян любил бабушку, но точно также он любил и няню Варю. Это была любовь хозяина к своей собаке или кошке. Маму Ян любил иначе. И дядю Толю тоже. Не говоря уже о дяде Яне.

      Эти трое были его товарищами по разуму. Им можно было задать любой вопрос и не наткнуться на скучное: «тебе еще рано об этом знать» или «вырастешь и все узнаешь». Дядю Толю он уже начинал забывать. Оставались мама и дядя Ян. Но дядя Ян не появлялся с тех пор, как они с ним были в цирке. Когда он спрашивал у мамы, где дядя Ян, она отвечала, что не знает, но очень надеется, что он жив и обязательно вернется к ним. Теперь и мама куда-то исчезла. Она улетела на конкурс в город с таинственным названием Рио-де-Жанейро. В этом названии маленькому Яну чудились пальмы, на которых сидели большие разноцветные попугаи, индейские каноэ, скользящие по темно зеленой глади реки, удавы, таскающие из колыбели младенцев.

      — Мамочка, привези мне удава, — попросил Ян, целуя на прощание Машу. — Я приручу его, и он будет спать со мной в одной постели. Как ты думаешь, ему понравится телячья колбаса и молочные сосиски?

      Маша прижала к себе сына и сказала:

      — Удава вряд ли привезу — сама их боюсь. А вот попугая привезу. С детства мечтаю о попугае.

      И Ян терпеливо ждал, когда приедет мама с попугаем. Он умел считать до десяти. Десять дней уже прошло. Нет ни мамы, ни попугая. Но она не утонула. Он бы знал, если бы мама утонула. Мама была жива. Почему же она не хочет вернуться к нему?..

     Он никак не мог заснуть. В доме было тихо. За окном шумели деревья, где-то далеко стучали колеса электрички. Без мамы ему неуютно и даже страшно. Пускай она редко приезжала на дачу, но он знал, что она в Москве, а это всего полчаса на машине. Теперь он даже не знает, где она. У кого бы спросить?..

     Внезапно он подумал об отце дяди Яна — капитане Лемешеве. Дядя Ян всегда им очень гордится и говорит, что он кристально честный человек. Быть может, он скажет, где мама? Ну, а если вернулся дядя Ян, тот наверняка скажет ему правду.

      Мальчик спустил с кровати ноги и тихонько прошмыгнул в коридор. Телефон внизу, в столовой. Если закрыть за собой дверь, никто ничего не услышит — дедушка спит в своем кабинете в дальнем конце холла, бабушка на втором этаже, в комнате над кабинетом.

     Ян помнил номер телефона дяди наизусть. Еще он механически запомнил цифры, которые мама набирала для того, чтобы соединиться с Ленинградом. Ян не стал зажигать свет — прямо под окном горел фонарь в молочно белом колпаке. В трубке щелкнуло, потом пикнуло. Раздался мужской голос:

       — Вас слушает капитан Лемешев.

      — Здравствуйте, дядя. Я Ян, племянник вашего сына, — слегка запинаясь от волнения, сказал мальчик. — Дядя сказал мне, что вы кристально честный человек. Скажите мне правду: где моя мама? Дедушка говорит, она утонула в Рио-де-Жанейро. Но я не верю.

      На другом конце провода слышалось частое дыхание.

      — Дядя, я вас не слышу, — сказал мальчик и понял, что сейчас заплачет. — Дядя, пожалуйста, скажите мне правду.

      — Твоя мама жива. Это какая-то ошибка. Ты только никому ничего не говори. Она жива. Поверь мне.

      — Спасибо, дядя. — Мальчик всхлипнул. — Дядя Ян мне правильно про вас сказал. Если бы вы знали, как я его люблю…

      Мальчик быстро положил трубку на рычаг, потому что в горле больно запершило от слез.

 

 

      Маша заплыла далеко от берега. Она не могла поверить в существование акул —  видела их только в кино и на картинках, Ну, а белые рыбы, изредка мелькавшие в глубине бирюзовых вод, казались ей с высоты капитанского мостика совершенно безобидными. Океан был безмятежно спокойным,  вода  чистой и очень теплой.

    Франческо держался от нее на расстоянии примерно полутора метров, при этом он старался не спускать глаз с прозрачных подводных глубин. На дне шевелились красноватые водоросли, иногда проплывали, лениво шевеля щупальцами, морские звезды. Высоко в небе пролетел реактивный самолет, оставив в голубизне бездонного неба дымчато-белый след.

       — «Фантом», — сказал Франческо. — Скорее всего, с Гуантанамо. Может, поплывем назад?

      Маша нехотя согласилась. Она видела, как по берегу расхаживает отец с сигаретой в зубах. В последние дни он все время что-то пишет, используя для этих целей поля оказавшейся в коробке с галетами Библии. Он повеселел, даже помолодел, и Маша поняла в один прекрасный момент, что он опять стал Эндрю Смитом, в которого она когда-то была влюблена. Судьба цинично посмеялась над нею, настойчиво соблазняя принять участие в кровосмесительной мелодраме. К счастью, ничего серьезного между ними не произошло.

      Сейчас все это казалось Маше таким далеким и незначительным: Москва, консерватория, ее жизнь с Димой, оба Яна. Да было ли это вообще или  существует только в ее воображении?..

       — Осторожно, слева по борту медуза, — предупредил Франческо. — Здесь они все ядовитые.

      Маша нырнула почти на самое дно, чтобы избежать столкновения с большой бурой медузой, безмятежно колыхавшей в теплых бирюзовых волнах свое студенистое тело. В глубине вода была холодней. Маша плыла с открытыми глазами — искусством плавать под водой с открытыми глазами она овладела в «Солнечной долине». В Черном море совсем другая вода. Как это было давно... Словно в другой жизни.

      Вынырнув на поверхность, Маша поискала глазами Франческо. Он плыл сзади. Если бы не он, она была бы сейчас в Москве.

      И вдруг Маша поняла отчетливо, что, несмотря на свою тоску по родине и чувство вины перед близкими, она бы не хотела снова очутиться там. Она сказала об этом Франческо.

       — А я как раз подумал: как здорово, что полтора месяца назад зашел в «Золотые ворота» в Санта-Барбаре, хотя обычно бываю в «Морском коньке». Мы с твоим отцом понравились друг другу с первого взгляда.

       — Это ты уговорил его плыть в Рио.

      — Ну, не совсем так. Дело в том, что у твоего отца не слишком решительный характер. Он авантюрист в душе, но кто-то или что-то должно подтолкнуть его на авантюру. Кто мог подумать, что все так обернется? Я очень переживаю, что мы потеряли судно, и во всем виню только себя, но все равно мне здесь очень хорошо. Время как будто остановилось…

     ...Стояли солнечные дни, но настоящей жары не было. Накануне они обнаружили неподалеку от пещеры источник с питьевой водой. Это было радостное открытие — запас минеральной воды и соков подходил к концу.

      — Пора подумать о пропитании. — Франческо встал на рассвете и куда-то ушел. Вернулся часа через два с полным пластмассовым ведерком крабов. Этим же ведром Маша наловила днем с полдюжины крупных морских бычков, которые заходили в маленький залив возле пещеры и паслись возле самого берега.

      Сейчас они шли туда, где росли высокие деревья. Возможно, там жили люди. Вряд ли, думала Маша, в наше время существуют необитаемые острова.

      Они присели отдохнуть в тени большого куста, усыпанного темно красными, похожими на стручки фасоли, цветами. Франческо достал из кармана своих когда-то белых брюк пачку с сигаретами.

      — А стоит ли себя обнаруживать? Как только это случится, прилетит вертолет и заберет нас отсюда, чтобы снова сделать послушными винтиками в сложном механизме современной цивилизации, — рассуждал он вслух. — Почему люди не могут просто жить? Как живут звери и птицы.

      — Нам мешает разум. И вечный страх перед будущим, который омрачает радость настоящего. Как ты думаешь, почему нас всех так страшит будущее?

     — Этому нас обучают с детства. Думать о будущем на цивилизованном языке означает обладать здравым смыслом. Думая о будущем, невольно начинаешь опасаться, что у тебя в жизни что-то получится не так, как ты задумал.

       — У тебя получилось так, как ты задумал? — спросила Маша, повернувшись к Франческо и глядя ему в глаза.

    — Сейчас мне кажется, что да. Потому я больше не думаю о будущем. Я его не боюсь. Но это при условии, что ты согласишься выйти за меня замуж. Нет, не торопись с ответом. — Он взял руку Маши и прижал к своей горячей щеке. — Знаю, ты скажешь, что у тебя есть муж. Но ведь это было  там. Прошлое не должно помешать нам быть вместе в настоящем.

      — Ты прав. Да, да, ты прав. — Она вскочила и потянула Франческо за руку. — Пошли. Там какое-то селение. Кажется, я кое-что придумала.

 

 

 

      На священнике был головной убор, похожий на боевое оперение индейского вождя, но это был настоящий католический священник, и в его храме даже стоял маленький орган. Он с удовольствием согласился обвенчать «красивых бледнолицых пришельцев», даже не оговаривая вопрос об оплате. Он изъяснялся на какой-то смеси романских языков, и они с Франческо хорошо понимали друг друга. Казалось, весь поселок собрался в храме, окруженном зарослями финиковых пальм, по которым бегали ручные обезьянки величиной с кошку. И ни одного европейского лица. Толстая темнокожая женщина приколола к Машиным волосам длинную белую фату с искусственным флер д`оранжем. Кто-то дал в руки ветку цветущего апельсинового дерева. Обряд оказался очень длинным, и Маша чувствовала, как по ее спине сбегают ручейки пота. Новобрачные обменялись кольцами, которые стоили в местной лавочке по два доллара за штуку. Потом мальчишка-писарь с большим фиолетовым цветком за оттопыренным ухом выписал под диктовку священника настоящий сертификат, удостоверяющий полную законность их брака, и поставил большую круглую печать. Маша стала Марией Джустиной Грамито-Риччи — второе имя она придумала себе сама, в память об Устинье. Они обменялись с Франческо долгим поцелуем, который принес Маше успокоение и уверенность в правильности только что свершившегося. Местный фотограф брал деньги с желающих сняться в компании новобрачных. Таких оказалось много, и Маша устала улыбаться.

      — Пора сматываться, — шепнула она Франческо. — Я соскучилась по нашей пещере.

      — Но мы не можем их обидеть. Я слышал, в нашу честь устраивают пир. И я пообещал твоему отцу достать бумаги.

    — Скажи,  мне это не снится? — Маша крепко стиснула локоть Франческо. — У меня такое ощущение, что я сейчас проснусь и…

      — Но тебе не хочется просыпаться, правда, любимая?

      — Нет. Щарт, я, кажется, на самом деле очень счастлива.

 

 

     — Тебе давно пора жениться, вот ты и бесишься, — сказала Таисия Никитична, замешивая в большой эмалированной кастрюле тесто на хлеб. — Где это видано: парню скоро тридцать, а он сидит бирюк бирюком в своей норе. Будто девушек вокруг нету. Вон, Божидарова дочка: опрятная, хозяйственная, да и лицом не дурная, хоть и полноватая. Но так это она оттого, что тоже забилась в нору, как барсучиха. Ни на танцы, ни даже в кино не ходит. Все через забор выглядывает, где ты и что поделываешь. А ты сидишь и водку пьешь. Словно конец света наступил.

      — Наступил. — Толя угрюмо кивнул. — Я так и знал, что этому случиться. Сон мне приснился странный…

      — Столько пить — самого черта можно увидеть. Не во сне, а наяву.

      — Я тогда еще не пил, бабушка.

    Таисия Никитична жалостливо посмотрела на внука. Он сидел на полу и конопатил щели между досками. Рядом стояла пол-литровая бутылка водки, к которой он время от времени прикладывался.

   — Не пара она тебе. — Таисия Никитична с ожесточением месила тесто. — Она вся изнеженная, утонченная. Духами дорогими за километр благоухает. Видел бы ты, какое на ней белье красивое — нейлон с кружевами. А гардероб ломится от заграничных платьев.

      — Ну и что?

      — Как, ну и что? Ты даже плавок не имеешь — купаешься в семейных трусах. И костюма у тебя нет приличного.

      — Ну и что? — упрямо твердил Толя, ловко запихивая в щели паклю.

     — А то, что она артистка, а ты вахлак, как и твой отец. Что толку с того, что душа у тебя добрая и отзывчивая? Доброта нынче никому не нужна — нынче век другой. Нынче в моде и в почете только то, что напоказ.

      — Неправда. — Толя сделал звучный глоток из бутылки. — Она не такая. Она… очень много понимает.

     — Вот-вот, и я говорю, что она много понимает. Даже слишком. — Таисия Никитична накрыла кастрюлю белой тряпкой и вытерла руки о свой передник. — Видела я ее Диму: не человек, а какое-то земноводное существо. Вечно под мухой.  И разговаривает по-басурмански. «Ты, говорит, чувиха, клево смотришься в этой шмотке». Или: «Тот дермач в поворот не вписался, а ментуля его зажопил и ксиву экспроприировал». Поди, пойми, о чем он. Она и сбежала от такого на край света.

      — Тут дело совсем не в этом, — возразил Толя. — Хотел бы я знать, в чем тут дело. Очень хотел бы.

      — Так тебе и сказали. Ваньку, небось, дед с бабкой  к себе забрали. Избалуют парнишку. Второй Дима вырастет. А ведь он наших, соломинских, кровей.

       — Откуда ты знаешь? — Толя поднял голову и внимательно посмотрел на бабушку. — Я тебе ничего не говорил.

      — А зачем говорить, если оно и так видно? Вылитый Николай в детстве. Ну и от твоей матери кое-что взял. Мать у тебя красавицей была.

      — Помню. Иван очень похож на Машу.

      — Похож. Только не лицом, а повадками. Маленький барчук. Ему, небось, сказали, что мать умерла.

      Таисия Никитична достала из кармана халатика пачку «Дымка» и закурила.

      Толя вдруг вскочил, подошел к бабушке, взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

      — Что ты сказала? — спросил он угрожающим голосом.

      — Да брось ты. Разит перегаром, как от извозчика. Не я сказала, а парнишке так сказали.

      — Что ты сказала? — повторил Толя, не выпуская бабушкин подбородок.

    — А то, что ты дурень. — Таисия Никитична резко  мотнула головой и освободила свой подбородок. — Такую девицу проворонил. Теперь всю жизнь будешь локти кусать да водку свою жрать. Вахлак астраханский.

 

[1] Ночные голоса. Песня итальянского композитора Куртиса.

[2] Салат а ля Марио Ланца (итал.).

[3] · Известный итальянский писатель-неореалист. (1907— 1990).