банкнот, торчащую из нагрудного кармана рубашки. − Я открыл собственную фирму.

        − Поздравляю. Это связано с морскими перевозками? − поинтересовался Франческо.

       − Ну нет, в последнее время я что-то стал страдать морской болезнью. А потому предпочитаю воздушные путешествия. Как насчет того, чтобы слетать на пару деньков в Боготу?

        − Когда? − машинально вырвалось у Франческо.

        − Ну, хотя бы сегодня вечером.

        − Но у меня…

       − А что ты теряешь? Да и твоя сирена наверняка не будет возражать. Привезешь ей в подарок золотые побрякушки, и очень даже возможно, что она сменит гнев на милость и снова назначит тебя хранителем своих прелестей. Женщины странный народ. Они начинают понимать, что любят нас, когда мы вырываемся на волю и перестаем дорожить их любовью. Твоя сирена…

        − Она не такая, как все, − перебил его Франческо. − Она… не прощает измены.

       − Скажи, какая принцесса! − Стефано улыбнулся и похлопал Франческо по руке. − Раз так, ты просто обязан осыпать ее золотом и драгоценными камнями. Получишь тридцать тысяч долларов. Наличными и без всяких налогов.

        Стефано похлопал себя по правой стороне груди, где лежала пачка денег.

        − А что я должен сделать? − поинтересовался Франческо.

    − Ничего особенного. Туда полетишь налегке. Ну, а обратно придется прихватить с собой небольшой аквариум с рыбками. Одна моя клиентка, богатая старушенция с придурью, готова отвалить за этих экзотических тварей огромные деньги. Мои сотрудники встретят тебя в аэропорту и отвезут в самый лучший отель. Счет, разумеется, оплатит фирма. Отдохнешь, посмотришь город. Рыбок тебе привезут к самолету. Да, забыл сказать: полетишь первым классом. Идет?

        − Пожалуй, − неожиданно согласился Франческо.  − Судя по всему, у тебя солидная фирма.

      − Стараюсь. Мы открыли филиалы во многих крупных городах. Это тебе не бездельников в круизы возить. Вот твой аванс. − Стефано вытащил из кармана толстую пачку банкнот и, быстро завернув в салфетку, подвинул Франческо. − Десять тысяч. Остальные получишь сразу по возвращении. Заметано?

        − Заметано, − кивнул Франческо, пряча деньги в карман. − Но я должен предупредить…

        − Ей ты скажешь, что едешь в Марсель навестить друга. Дело в том, что у нас много конкурентов.

        − Мне бы не хотелось врать Марии, − попытался было возразить Франческо.

        − Мне кажется, ей нет дела, если даже ты соберешься на луну, − сказал Стефано. − Вчера я случайно видел вас вместе в ресторане. Она, похоже, смотрит сквозь тебя. − Он заметил, как вдруг помрачнело лицо друга, и сказал как можно бодрее: − Но это пройдет. Вот увидишь. Я дам тебе адресок одного ювелира в Боготе. Говорят, его изделия пользуются бешеным спросом у коронованных особ и кинозвезд. Я сам читал где-то, что Софи Лорен купила у него бриллиантовые серьги. Настоящие принцессы обожают бриллианты, поверь мне.

       

 

        Франческо вернулся через день под вечер. Маша была у Сью. Он встретил ее у входа в клинику. Когда они сели в такси, сказал:

        − Сегодня обедаем в «Рице». С шампанским. И никаких возражений.

        Она удивленно взглянула на него.

        − Франческо, я… очень устала.

        − Там спокойно. И прекрасная еда. Прошу тебя, Мария, проведи этот вечер со мной.

        Он посмотрел на нее умоляюще.

        − Хорошо, − сдалась она. − Вот только одета я совсем не для «Рица».

        − Ты одета изумительно. Будешь там самой элегантной дамой. Ах, Мария, я так скучал по тебе эти дни.

        Он осторожно коснулся ее локтя.

        − Сью шевелит пальцами левой руки. Доктор Лавель сказал…

       − Бог с ней, со Сью, − вырвалось у Франческо. − Разумеется, я очень рад, − поспешил исправить свою погрешность он. − Но пусть сегодняшний вечер принадлежит только нам.

        Он достал из нагрудного кармана маленькую коричневую коробочку и, откинув крышку, протянул на вытянутой ладони Маше.

        − Мне? − изумилась она. − Но ведь это стоит целое состояние.

        На черной бархатной подушечке переливалась всеми цветами радуги бриллиантовая брошь − виноградная кисть.

        − Ты стоишь в миллион раз дороже. Нравится?

     − Очень. − Маша осторожно взяла брошку и приколола к отвороту своей блузки из темно синего шелка. Франческо показалось, будто в ее глазах блеснул радостный огонек.

     − Спасибо, милый. − Она поцеловала мужа в щеку. − Но только я не заслужила… − Она вздохнула и попыталась улыбнуться. − Я рада, что ты вернулся. Мне было очень одиноко. И Сью по тебе скучала. Франческо, ты больше не бросишь нас?

        Он накрыл ее ладонь своей и слегка сжал.

        − Тебя я никогда не брошу. Можешь не сомневаться. Понимаешь, мне предложили очень выгодную работу. Это связано с краткосрочными поездками по всему миру. Но я всегда буду возвращаться к тебе.

        − Ты заедешь завтра к Сью? − спросила она, повернувшись к нему.

        − Черт! − вырвалось у Франческо, но он тут же взял себя в руки. − Конечно. Но всего на пять минут. У меня дела.

 

 

           Лючия поселилась в небольшом отеле на улице Святых Отцов. Она была очень голодна с дороги и, забросив в свою комнату саквояж и сумку, отправилась в brasserie[1], где заказала кружку deme-blonde[2] , картофельный салат и friture[3].

        Все сложилось как нельзя лучше: удалось остановиться в недорогом отеле неподалеку от клиники, откуда звонил Франко, к тому же ей уже было известно, где остановились они с Марией. Надо же: проезжая по улице Жакоб, она случайно увидела Марию, выходившую из дверей какого-то отеля. Название его она не разглядела, но неподалеку на той же стороне улицы был роскошный мебельный магазин. Теперь нужно спокойно, не суетясь, составить план действий. Как говорят военные, определить стратегию и тактику. У Марии очень печальное лицо. Бедная девочка. Она наверняка чувствует, что ее муж связался с нехорошими людьми, но у нее не осталось сил противостоять обстоятельствам. Ничего, у нее, Лючии, сил хватит на двоих или даже на троих.

      Она заказала еще кружку пива и порцию crabe mexicaine[4]. Ее мучил зверский голод. Последнее время она просыпалась и засыпала с чувством голода.

        Итак, первым делом необходимо изменить внешность: покрасить волосы или купить светлый парик, приобрести темные очки в массивной оправе. И надеть что-нибудь кричаще пестрое − дома она ходила исключительно в одежде пастельных тонов. Не забывать всегда красить губы яркой помадой. Словом, делать все то, что она никогда не делала дома. Тогда ни Марии, ни тебе более Франко и в голову не придет, что она рядом и наблюдает за каждым их шагом. Проклятье, придется купить что-нибудь утягивающее талию и живот, какую-нибудь идиотскую штуковину из тугой резины − слишком  узнаваема ее бесформенная фигура. Не по душе ей все эти дьявольские ухищрения. Лючия поморщилась, представив, как вонзаются в ее плоть  застежки и крючки − непременный атрибут этой настоящей одежды пыток. Но что поделаешь…

          Счастье, что она немного говорит по-французски: в этом городе английский не просто отказываются понимать, а еще и смотрят на говорящего на нем с плохо скрытым презрением. Ну, а с итальянским вообще лучше не соваться − чуть ли не смеются в глаза. Конечно, была бы она привлекательней внешне и хотя бы капельку худее, и все было бы иначе. Французы очень неравнодушны к женскому полу. Увы, ее можно назвать женщиной лишь с большой натяжкой.

     Лючия вздохнула и принялась за крабов. Покончив с едой, спросила у барменши, миловидной улыбающейся малазийки, где тут поблизости магазин женской одежды, белья и косметики. Разумеется, не слишком дорогой.

        Малазийка объяснила на ломаном английском, поблагодарила широкой улыбкой за чаевые и пригласила заходить еще. Лючия вытерла лицо и руки ароматической салфеткой и нетвердой походкой направилась к выходу: в Париже, оказывается, варили очень вкусное и крепкое пиво.

        Она вернулась к себе в отель через два с половиной часа, волоча два полиэтиленовых мешка. Скинув на пороге туфли − не привыкла она столько ходить, а такси в этом сумасшедшем городе стоит бешеные деньги, − рухнула на постель. Продавщица магазина долго и терпеливо измеряла ее сантиметром, несколько раз бегала в подсобное помещение и наконец принесла необходимые вещи. Demi-corset[5]  нашелся лишь черного цвета. Море искусственных кружев и атласных рюшек. И стоил будь здоров: целых пятьсот сорок франков. За такие деньги можно несколько раз сытно пообедать в приличном ресторане.

          Превозмогая усталость, Лючия поднялась с кровати и стала распаковывать покупки.

       Она без особого труда втиснулась в этот demi-corset, однако застегнуть молнию на животе оказалось не простым делом. Лючия изо всех сил втягивала живот, тщетно силясь довести до верха пластмассовую застежку молнии.

        Наконец, когда закружилась голова и перед глазами поплыли малиновые круги, ей удалось это сделать. Она стояла, довольная, перед узким высоким зеркалом, в котором с трудом умещалась ее массивная, словно сошедшая с древнегерманской гравюры, фигура. Совсем даже неплохо. Лючия провела по губам тюбиком помады (отвратительный до тошнотиков вкус гнилого апельсина!), нацепила на макушку жесткий, как собачий хвост, парик соломенного цвета. И, повалившись спиной на кровать, громко рассмеялась, дрыгая ногами.

        В дверь постучали.

       − Si[6], − машинально отозвалась Лючия. Она привыкла реагировать на стук к ней в дверь именно этим словом − в доме Грамито-Риччи было принято именно так, а не иначе.

        Подняв голову, она увидела на пороге молодого человека: худого, черноволосого, с большими влажными глазами.

       Она раскрыла от удивления рот и попыталась встать, но, почувствовав, как расходится на груди молния, отказалась от этой затеи.

        Молодой человек смотрел на Лючию как на какое-то чудо.

        Потом что-то пролепетал по-французски − она, разумеется, не разобрала что от стыда. Молодой человек сделал шаг в ее сторону, осторожно прикрыл за собой дверь и опять что-то сказал.

        − Убирайся, − выдавила наконец из себя Лючия. − Разве ты не видишь, что я не одета?

        Он улыбнулся и пожал плечами. И сделал еще полшага в ее сторону.

        Лючия почувствовала, что близка к обмороку. Внутри живота стало горячо. Там пульсировало что-то в бешеном ритме. Дышать было нечем. А тут еще этот треклятый demi-corset.

         Она чувствовала, молния разъехалась до самого пупка.

        − Madame, madame, − шептал молодой человек и опустился на колени перед кроватью.

        Далее он произнес длинную фразу на французском, из которой Лючия поняла лишь то, что она очень красива.

        − Не может быть, − ответила она по-английски, обращаясь к себе. − Это какой-то сон…

      Молодой человек поднял правую руку и показал четыре пальца. Это наверняка что-то означало, но ей не хотелось сейчас думать − что именно. Она кивнула из приличия и закрыла глаза.

        Она чувствовала, что он сел рядом на кровать − пружины слегка прогнулись под  его весом, ей же показалось, будто она летит в бездну. Потом она ощутила на своей груди его сухую холодную ладонь и вдруг поняла, что узкая перепонка demi-corset между ног стала мокрой. «Неужели я уписалась? − мелькнуло в голове. − Какой стыд…» Она провалилась в кромешный мрак. Очнувшись, увидела, что молодой человек снимает джинсы и аккуратно кладет на кресло возле зеркала.

        − Я девушка, − сказала по-английски Лючия. − Я боюсь, мне будет больно.

      − Virginal? − переспросил молодой человек и закивал головой. Потом поднял правую руку с оттопыренными всеми пятью пальцами и улыбнулся. − Куннилингус[7]? Окей?

        Лючия обратила внимание на его большой, поднявшийся почти перпендикулярно телу фаллос. Он оказался совсем близко от ее рта. Ей захотелось вцепиться в него зубами, рвать, сосать, пить из него кровь. Она с трудом сдержалась.

        Молодой человек влез с ногами на кровать и сел ей на колени. Она охнула и снова почувствовала, как из нее вылилось что-то горячее. «Нет, я не уписалась, − дошло до Лючии. − Это… это потому, что я… что мне хочется с ним переспать». А он уже ловко расстегивал крючки на перепонке ее demi-corset.  Наклонился и поцеловал ее во влажный лобок. Потом его язык скользнул ниже…

        Лючия взбрыкнула ногами, и молодой человек очутился на полу. Он лежал на паласе и смотрел с благоговейным испугом на возвышающуюся над ним тушу в расстегнутом до самого низа demi-corset и со съехавшим на бок желтым париком.

        − Кретин, неужели ты не можешь делать ничего другого? − сказала Лючия, проворно вылезая из своего demi-corset. − Ну-ка ложись на спину.

        Молодой человек повиновался. Его фаллос шевелился как живой.

      Лючия переступила правой ногой через бедро лежащего, примерилась и с размаху опустилась на корточки, ощутив вместе с болью умопомрачительное отчаяние восторга.

 

 

        В следующий раз Франческо привез длинное ожерелье из крупного розового жемчуга и золотые серьги в виде полураскрытой раковины, из которой выглядывали три жемчужины. Маша пришла в восторг, и в тот вечер они даже немного потанцевали.

        − Франческо, это было чудесно, − сказала она, когда такси остановилось возле отеля и он крепко сжал ее руку, помогая выйти. − Ты избалуешь меня своими королевскими дарами.

        Он обнял ее и поцеловал в душистый висок.

        − Я люблю тебя, Мария. Больше жизни.

        Он почувствовал, как поникли ее плечи.

      − Не надо, Франческо, прошу тебя. А то я расплачусь, − прошептала она и добавила, повернув к нему голову, но по своему обыкновению глядя куда-то мимо него. − Я видела дурной сон. Прошу тебя, будь осторожен.

      − Может, поцелуешь меня? − спросил он, нежно сжимая ее хрупкие плечи. − Мне кажется, мы могли бы начать все сначала. Наш остров ждет нас. Я бы очень хотел снова там побывать.

        − Ты сентиментален, Франческо.

        Маша едва заметно улыбнулась.

        − Это плохо?

     − Хорошо, но… − Она осторожно высвободилась из его объятий. − Понимаешь, наше прошлое нам с тобой уже не принадлежит. Оно… его растащили на части другие люди, с которыми мы… имели близкие отношения. Никто в этом не виноват, Франческо.

        Она покачала головой и снова попыталась улыбнуться. Получилась жалкая гримаса.

        − Это я во всем виноват. Но я думал, что еще можно что-то поправить. Только не говори «нет», прошу тебя.

        Он проводил ее до двери комнаты и поцеловал на прощание руку.

        Она захлопнула дверь и, не раздеваясь, забралась с головой под одеяло.

        Впереди был сплошной мрак.

 

 

        Франческо успел выпить всего рюмку водки, когда перед ним возник Стефано. Он был по обыкновению приветлив и немного навеселе.

        − Гуляешь в одиночестве, капитан? А где твоя принцесса?

        Франческо неопределенно хмыкнул и заказал бармену две двойные порции водки.

      − Ага, ей  нравятся бриллианты и жемчуга, но того, кто их подносит, она не желает пускать в свою теплую уютную постельку. Я угадал, капитан?

        Франческо молча кивнул.

       − Или она набивает себе цену, или же эта женщина попросту фригидна. Не горюй, приятель, − Париж полон красивых женщин, которые за куда меньшую плату согласны не только раздвинуть ноги, а еще и завести нашего брата так, как не умеет заводить самая любимая жена. Махнем к ним? − Стефано подмигнул Франческо и залпом выпил водку. − Даже кинжал ржавеет и приходит в полную негодность, если его долго держать в ножнах. Воздержание полезно только монахам − они от него становятся еще глупее. У меня грандиозная идея.

        Он наклонился и что-то прошептал Франческо на ухо.

        Тот вздрогнул и энергично замотал головой.

        − Не пробовал? Ну, брат, ты здорово отстал от жизни.

        Он снова что-то шепнул ему на ухо.

        − Черт, а это… Разве такое возможно?

        Стефано весело рассмеялся.

      − Ну, теперь я убедился в том, что твоя длинноногая сирена ровным счетом ничего не понимает в сексе. Но я тебя понимаю как никто: мы обожаем видеть возле себя чистых невинных жен и бегать от них время от времени к  развратным любовницам. Так что − вперед?

        − Я не пойду, − не сдавался Франческо.

    − Ну да, напьешься в одиночестве и завалишься спать. А потом в один прекрасный день обнаружишь, что стал импотентом, и бросишься с моста или заглотнешь пузырек снотворных таблеток. Что может быть позорней для настоящего мужчины, чем импотенция, в особенности если он не просто итальянец, а еще и сицилиец?

        И Стефано схватил Франческо за гениталии.

        − Понимаешь, не могу я ей изменить, − тихо сказал он. − Пока я на что-то надеюсь…

    − Изменить? А разве я сказал тебе, что ты должен изменить своей длинноногой сирене? − Стефано изобразил изумление. − Бардаки существуют не для того, чтобы мужья изменяли женам, а чтобы они им не изменяли. Понимаешь, когда у наших жен дурное настроение или они попросту хотят нас за что-то проучить, мы должны найти дырку, в которую можно вылить сперму, чтобы она не закипела и не обожгла нутро. А ты толкуешь о какой-то измене.

        − И все равно я не могу пойти с тобой, − сказал Франческо, но уже не так уверенно.

       − Очень жаль. − Стефано притворно вздохнул. − Я думал, ты настоящий друг. Что ж, bambino[8], не забудь вынуть изо рта соску, когда будешь ложиться спать.

        Он медленно поднялся.

       − Постой, − вдруг сказал Франческо и, выпив залпом водку, бросил на стойку деньги. − Я провожу тебя. Мне сегодня очень одиноко…

     Прозрачные сумерки светились огнями реклам и витринами магазинов. Среди прохожих преобладали мужчины. Большинство из них были  иностранцами.

        Стефано велел шоферу остановиться возле темных стеклянных дверей, вокруг которых пульсировали малиновые и зеленые огоньки.  Едва они приблизились, как половинки дверей бесшумно раздвинулись, пропуская их вовнутрь. Вспыхнул яркий свет. Франческо увидел двух обнаженных девиц, сидевших на низком диванчике в соблазнительных балетных позах. Они зашевелились, раздвинули и подняли ноги. И тут Франческо понял, что это манекены.

        − Фу ты, черт, а я подумал…

        Распахнулись портьеры напротив, и по ступенькам спустилась девица с рыжими локонами до плеч и в узком голубом платье с глубоким разрезом сбоку. Стефано что-то сказал ей по-французски. Девица приветливо улыбнулась и махнула рукой, приглашая их следовать за ней.

        Франческо был в нерешительности, и Стефано это заметил.

        − Выпьем по бокалу шампанского, и я отправлю тебя в отель, − сказал он другу. − Поверь мне, это очень пристойное, я бы даже сказал, чопорное заведение.

     …Они сидели за круглым стеклянным столом, заставленным всевозможными фруктами и изящными вазочками с букетиками фиалок, и пили шампанское. Девицы − их было четверо, и все как на подбор красотки, − одетые в длинные, обтягивающие фигуру платья и с высокими затейливыми прическами, напоминали светских дам, какими их изображает Голливуд. Они молча потягивали шампанское, меняли одну изящную позу на другую, еще более изящную и соблазнительную, курили длинные тонкие сигареты, пуская дым в потолок. Франческо невольно вспомнил Сью, их недолгий, похожий на наркотическое опьянение роман… Он не почувствовал при этом ничего, кроме досады на себя. Но это чувство было мимолетным, не оставило в душе никакого следа. Потом он вспомнил свою комнату в отеле, холодную, неуютную постель, бесконечно долгую ночь…

         Стефано поднял бокал и сказал:

       − Я хочу выпить за моего друга. Он очень хороший честный человек, но сейчас переживает нелегкие времена. Мы должны помочь ему.

        …Опьянение казалось легким, но все вокруг было зыбко и нереально. Девушки распустили по плечам волосы (жест, которым они это сделали, снова напомнил ему Сью), двое из них скинули туфли и забрались с ногами на диван, устроившись там в позе манекенов в вестибюле. Стефано танцевал под тихую мелодичную музыку с самой высокой из них − он доставал ей до плеча. Потом одна из девушек грациозно соскользнула с дивана, при этом красиво обнажив узкое загорелое бедро, и села к Франческо на колени. От нее пахло Машиными духами. У Франческо забилось сердце. Это не ускользнуло от внимания девушки. Она шепнула ему на ухо, щекоча крутым мягким локоном:

        − Я очень тебя хочу. Только мне стыдно об этом говорить. Потому что ты мне на самом деле нравишься. Поцелуй меня, милый.

           С ней было очень хорошо в постели − казалось, она угадывает каждое его желание.

           − Делай со мной все, что хочешь, − сказала девушка. − Я − твоя наложница, рабыня. Ты первый мужчина, с которым я испытала оргазм.

          Франческо смутно помнил, что потом пришла вторая девушка − такая же длинноногая и худая. Они вдвоем колдовали над его телом, доставляя изысканные удовольствия.

         − Расслабься, расслабься, − шептали над ним сладкие голоса. Оказалось, ему приятно, когда ласкают и покусывают его соски. Это открытие его удручило. «Превращаюсь в бабу, − мелькнуло в голове. − Или в педика…» Но он не стал противиться тому, что с ним делали девушки. Кажется, он по очереди занимался с ними сексом − они так захотели. Он лежал на спине, а они садились ему на фаллос, крутили бедрами, работали мышцами…

          Он изнемогал от этого длящегося бесконечно наслаждения, но хотелось еще, еще…

          Потом они поливали его шампанским и слизывали его, урча и толкая друг друга, как голодные кошки.

       Наконец он заснул. Его ладоням даже во сне было приятно горячо оттого, что они покоились между ног девушек, лежавших по обе стороны от него.

          Когда Франческо проснулся, над ним стоял одетый и улыбающийся Стефано.

         − Боевое крещение прошло успешно, − сказал он и поднял вверх большой палец. − Девчонки говорят, ты настоящий супермен.

         Франческо медленно оделся. Болел каждый мускул. В голове пульсировало: «Подлец, подлец». Он грязно выругался в свой адрес. Стефано сказал:

          − Сейчас мы позавтракаем где-нибудь на воздухе. Вечером ты летишь в Рио. Это очень важно.

          − Опять рыбки? − вяло поинтересовался он.

          − Нет. Пришел заказ на земноводных. Ты ничего не имеешь против маленьких симпатичных крокодильчиков?

          − По мне пускай будут чертенята. Или даже взрослые черти. Тем более что мне, кажется, уже известна дорога в ад.

Он невесело хмыкнул.

      − Это тебе только так кажется. Таких, как ты, даже в чистилище не берут. Ну, а после Рио я свожу тебя в самый настоящий Эдем. Умойся, дружище. Ты напоминаешь мне индейца, вступившего на тропу войны − весь в разноцветных полосах. Сейчас, как я слышал, модно красить не только физиономию, но и кое-что еще, что находится ниже пояса. Вот дают французы, а? Ты знаешь, одна из девиц, которых я сегодня трахал, продемонстрировала мне презабавнейший фокус. Представляешь, у нее так развиты мышцы ее мышеловки, что она запросто курит ею сигарету. Вот чертовка. Она призналась, что делает специальные упражнения. Недаром здесь денежки такие дерут.

 

 

         Ваня  слышал шаги. С тех пор, как отец пытался покончить с собой, он был настороже и даже ночью не мог погрузиться в сколько-нибудь длительный сон. Обычно он лежал и прислушивался к тишине, опускавшейся на дом вместе со звездной ночью. Звук шагов возникал всегда примерно в одно и то же время − ближе к двенадцати.

          Ваня вставал и шел босиком по коридору, тихонько заглядывая в комнату отца. Тот спал, закинув высоко на подушки забинтованную руку, освещенное лунным светом лицо выражало зыбкое спокойствие спящего. Однажды он столкнулся в коридоре с Нонной, босой и в ночной сорочке. Она только что вышла из комнаты под лестницей, куда перебралась после того, как уступила Ване веранду вместе со своими подушками, и стояла, приложив к губам указательный палец.

         − Это кошки по крыше бегают, − прошептала она. − Нет, не кошки − куницы. Здесь очень много куниц. Но почему-то мне кажется, будто это…

         Она замолчала и вопрошающе посмотрела на Ваню.

        Он тут же подумал, что это не куницы − шаги явно принадлежали двуногому существу. И это были не те шаги, которые он обычно слышал. Эти были вне дома. Они не принадлежали реальному миру.

         Не раздумывая, он бросился вверх по лестнице.

         − Осторожно, Ванечка! − крикнула ему вслед Нонна.

      Он распахнул ногой дверь, увидел залитую лунным светом комнату с темными тенями от оконных переплетов на гладком полу. Ни души. Но здесь, он знал, и не должно никого быть. Как противно скрипит от ветра ветка тополя − она лежит прямо на крыше. Он потянул на себя дверь и очутился на маленьком полукруглом балкончике наедине с белесо-лимонной луной.

         Отсюда открывался вид на реку. Ваня невольно залюбовался ее переливающейся в лунном свете гладью с красными и белыми огоньками бакенов вдоль судоходного фарватера.  Сразу за тем, белым, шалаш… Ваня уже несколько дней ничего не знал об Инге и старался не думать о ней.

         Он вернулся в дом и с силой захлопнул за собой балконную дверь.

      − Никого, − сказал он ждавшей его внизу Нонне. − Наверное, на самом деле куницы. − Он в это не верил, но очень боялся, что шаги могли принадлежать Инге, и сам себя пытался убедить в том, что этого быть не может. С некоторых пор он боялся встречи с ней. Некогда прочная стена внутри дала трещину. − Нужно отпилить ветку тополя, − неожиданно сказал он. − Сделаю это завтра же утром.

        − Нет, нет, нельзя. Он ругать нас будет. Ой, Ванечка, она так скрипит и по крыше скребется, особенно когда восточный ветер дует, что я всю ночь не сплю. Но он не позволит спилить, − шептала Нонна. − Это все я виновата: рассказала ему, что этот тополь при пожаре уцелел, хоть и ствол у него сильно обуглился. Мы с мамой его лечили, поливали − и вот он какой вымахал. А тополь силу у человека забирает, мне еще бабушка про это рассказывала. Он… он у него всю мужскую силу забрал.

        − Я спилю завтра эту ветку, − пообещал Ваня. − Если хотите, могу все дерево спилить.

        Нонна прижала к губам пальцы и молча уступила ему дорогу.

        − Спокойной ночи, − сказал Ваня, направляясь к себе. − Это куницы. Ничего не бойтесь, тетя Нонна.

     По пути на веранду он снова заглянул в комнату к отцу и на несколько секунд задержался на пороге. У отца были открыты глаза, но лицо оставалось все таким же сонно спокойным.

      «Он лунатик, − осенило Ваню. − Хотел бы я испытать его ощущения…. Может, я тоже лунатик, но не знаю об этом? Говорят сомнамбулизмом страдают чуть ли не все высокоорганизованные натуры. Лунатики такое могут выделывать…»

         Внезапно он понял отчетливо, что по крыше ходила Инга.

         Но ведь были и другие шаги… Ну и пускай. Ему так хочется спать, но он должен увидеть все собственными глазами.

        Он затаился в густой тени от дощатой кабины летнего душа. Тополь возле дома лениво шелестел лунно серебряными листьями. Из его убежища был виден кусочек реки и то самое место на ее противоположном берегу, где стоял шалаш. Правда, там была сейчас кромешная темень от высоких раскидистых деревьев. Но Ваня каким-то непостижимым образом видел этот шалаш, покрытый толстым слоем душистого золотого сена. Это противоречило всем законам оптики. Он твердил мысленно: «Этого не может быть − там темно, этого не может быть», но все равно видел его. Шалаш был пуст, потому что Инга…

       Он услышал, как совсем рядом хрустнула ветка, и затаил дыхание. От кустов изгороди на краю обрыва отделилось что-то темное и бесформенное, которое, попав в широкую полосу лунного света между тополем и кустами, превратилось в обнаженную женщину. Женщина двигалась плавно, легким танцующим шагом. От ее длинных волос исходило сияние. Ваня на секунду зажмурился − глазам стало нестерпимо больно. «Инга!» − прошептал он и протянул было к ней руки, но внутренний голос произнес: «Нельзя». Ваня еще глубже забрался в тень.

       Инга приблизилась к дереву, подняла руки и, уцепившись за ветку, одним махом взобралась на нее. Все произошло почти мгновенно. Жалобно скрипнула под ее тяжестью ветка, по крыше затопали шаги.

       Ваня встал, и его голову осветила луна − он был выше душевой кабины. Черная рубероидная поверхность плоской крыши перед балконом была как на ладони. Она напоминала сцену.

        …Инга танцевала, плавно выбрасывая в стороны руки, ноги, вертела туловищем и головой, но это был не обычный танец − в каждом движении заключался какой-то тайный смысл.  Ваня не знал − какой. Инга словно обращалась к луне, чего-то у нее просила, требовала, умоляла. Потом она села, бесстыдно расставив в стороны ноги, согнувшись пополам, коснулась своими серебряными волосами черной поверхности крыши, выпрямилась и вдруг медленно завалилась на спину.. Она лежала в такой позе долго − полчаса, может, больше, - а Ваня смотрел на нее зачарованно, не ощущая ничего. Он словно растворился в окружающих предметах, стал частицей лунного света. Окружающее тоже осталось безразличным к танцу Инги.

          Наконец Инга медленно поднялась и через мгновение − впрочем, время теперь не имело для Вани никакого значения, и он ощущал его лишь умозрительно − очутилась на земле под тополем. Ему показалось, будто она смотрит в его сторону. «Ин..» − образовали губы первый слог ее имени. Она запрокинула голову и беззвучно рассмеялась. Или ему это показалось, потому что по ее лицу скользили кружевные тени от тополиной листвы.

         Он отделился от тени в тот самый момент, когда Инга слилась с темной полосой изгороди из колючих кустов.  Где-то посыпалась земля. Потом раздался всплеск, точно ударила хвостом большая рыба. Ваня бросился к лестнице. Увы, лунная дорожка переместилась, и он не мог видеть того, что происходило за ее пределами. Где-то ритмично, как метроном, вскрикивала ночная птица, или же это скрипели уключины весел − Ваня плохо разбирался в звуках здешней ночи. Он поплелся к крыльцу, внезапно ощутив страшную усталость и опустошенность. В сенях столкнулся с Ноной.

           − Опять ходил кто-то, − прошептала она. − Я… побоялась наверх подняться. Жуть меня охватила. Может, это…

        − Куницы, − уверенно сказал Ваня. − Я их видел. Резвятся под луной. Целая стая. Они влезают на крышу по ветке тополя.

           Ложь далась ему легко. Более того, произнеся ее, он почувствовал, как полегчало на душе.

           − Надо бы все-таки спилить ее, − пробормотала Нонна. − Не нравится мне это.

           -  Я хочу, чтобы она осталась, − сказал Ваня и добавил совсем уже решительно: − Я не позволю спилить эту ветку.

 

 

[1] Пивной бар (франц.)

[2] Светлое пиво (франц.)

[3] Жареная рыба (франц.)

[4] Крабы по-мексикански (франц.)

[5] Полукорсет (франц.)

[6] Да. (итал.)

[7] Разновидность минета.  Мужские оральные ласки женских половых органов.

[8] Дитя (итал.)