Толя скрипнул зубами и выскочил во двор.

      …Он сидел на носу лодки, которую слегка покачивало на волнах, и плакал навзрыд. Он знал, что это пьяные слезы,  — алкоголь всегда обнажал его чувства. Он строил этот дом для Маши. Он не терял надежды, что когда-нибудь она приедет сюда вместе с сыном, его сыном, и пускай между ними больше ничего не будет, все равно весь воздух снова пропитается Машей, его перед ней поклонением, обожанием, любовью. Ну да, он ее не достоин, но вовсе не потому, что от нее, как выражается бабушка, за километр благоухает дорогими духами, и белье она носит нейлоновое — все это ерунда. Он отказался от нее сам. За те двенадцать лет, что прошло с тех пор, как они нашли друг друга в «Солнечной долине», он вполне мог стать совсем другим: выучить языки, закончить институт, приобщиться к миру музыки, искусства. И тогда бы не было между ними этой непреодолимой пропасти. Почему он, любя всем сердцем Машу, избрал такой  странный  путь? Неужели в свои четырнадцать лет он на самом деле так верил в Бога, что собирался посвятить ему всю оставшуюся жизнь?..

      Тогда почему же сейчас он больше не верит в Него?!

   Это открытие так потрясло, что Толя перестал плакать, стиснул кулаки и забарабанил ими по сиденью лодки. Мир показался пустым и мертвым, когда он понял, что в нем нет Бога. Ну что, что тогда в нем есть?..

     Любовь. В мире есть любовь. Есть «Солнечная долина», где живут они оба — мальчик и девочка, сделавшие самое мудрое из всех открытий: главное в этом мире −  любовь. Он видит их гораздо отчетливей и ярче, чем то, что окружает его сейчас. Он помнит: в «Солнечной долине» было много какого-то особого смысла — им был наполнен каждый звук, запах, слово, поступок. По утрам в ветках куста под его окном пела птица, и ему казалось, что она рассказывает ему о том, как чудесен этот мир. Шумел дождь за окном — и в этом тоже был особенный смысл. А сейчас его окружает тупой бессмысленный хаос. Как можно продолжать жить в этом равнодушном, нет, даже враждебном хаосе? Для чего?.. Вставать изо дня в день с постели, есть, пить, справлять нужду, копать землю, запрягать лошадь… Он так больше не сможет. Лучше совсем ничего не чувствовать. Лучше мрак, вечный мрак. Работая могильщиком на кладбище, он часто видел лица покойников. Какое спокойствие и умиротворение выражают их навсегда застывшие черты.

    Толя встал во весь рост. Расправил плечи. Шагнул на самый нос лодки и посмотрел вниз. Потом оглянулся на дом, сверкавший чистыми стеклышками веранды.

      — Прощай, — едва слышно прошептали его губы.

 

 

 

    Вертолет прилетел через месяц. Это был тренировочный полет ВВС, и пилот сделал вынужденную посадку из-за неисправности в двигателе. Он связался по рации с базой, и ему пообещали подкрепление.

     Это был веселый молодой американец, земляк Машиного любимца Элвиса Пресли. Роберт, Боб, очень гордился этим обстоятельством и даже показал Маше фотографию Элвиса с его автографом, которая всегда была с ним.

      — Полгода назад он выступал у нас на базе, и мне поручили доставить его на вертолете на наш эсминец, где он тоже дал бесплатное представление для моряков, — рассказывал Боб, сидя у костра и уплетая печеных крабов. — Он был в прекрасной форме — недавно закончил съемки в Голливуде, где сидел на строгой диете. Сейчас он набрал вес, но все равно поет и танцует, как бог. А ты была когда-нибудь на его концерте? — спросил Боб у Маши.

      — Нет. Но у меня дома есть почти все его диски.

      — Значит, ты не настоящая американка, раз не была на концерте Элвиса Пресли, — заявил Боб. — Или, может, тебя муж не пускает? Многие мужья ревнуют к Элвису своих жен. Я слышал, итальянцы особенно ревнивы.

      Боб слегка отодвинулся от сидевшей рядом Маши и лукаво улыбнулся.

      — Ты будешь ревновать меня к Элвису? — спросил Маша у Франческо.

     — Я тебе никогда об этом не скажу. — Он обнял ее за плечи и нежно к себе привлек. — Тем более, твой Элвис вряд ли в ближайшем будущем посетит наш остров.

      — А вы что, решили здесь остаться? — удивился Боб.

      — По крайней мере, до зимы, — сказал Анджей. — Иначе я никогда не напишу роман.

      — Отец, но ведь тебе одному будет здесь трудно и… неуютно, — попыталась было возразить Маша. − Мне кажется, ты не очень приспособлен к жизни.

     — Ошибаешься, моя девочка, — весело возразил Анджей. — Не забывай: я почти восемь лет прожил в России. Неужели ты не помнишь, как было холодно зимой в доме у реки, как плохо разгорались и дымили печи? Дрова  мы возили  по льду из леса, и они всегда были сырые. Бывало, твоя мать целыми днями не вставала из-за холода с постели, а у Юстины примерзала к полу тряпка, когда она мыла в коридоре и в своей комнате.

      — Я была тогда совсем маленькая и помню только все хорошее, — задумчиво сказала Маша. — Да, я, кажется, не успела рассказать тебе, что дом сгорел. Толя, мой сводный брат, построил…

      Анджей вдруг схватился за голову и громко простонал.

      — Что с тобой, папа?

    — Там осталась моя рукопись. В ящике на веранде. Тот самый вариант романа, который я писал по-русски, а потом перевел на немецкий. Я не смогу его восстановить — я почти совсем забыл русский язык.

      — Мне очень жаль.

      — Может, Юстина успела его перепрятать?

      — Не думаю. Последнее время она жила с нами в городе. В доме у реки в то время жила мама.

     

 

 

      — Ты не передумал, отец? Франческо говорит, в доме его родителей для тебя найдется отдельная комната с окнами на Миссисипи.

      — Нет. — Анджей поднял сухую ветку и принялся чертить на мокром песке какие-то иероглифы.  — Когда мне станет совсем невмоготу, я пойду в селение, где вы венчались. Думаю, туземцы не откажут мне в приюте. Мне нужна лишь комната с матрацем и стол, на котором можно разложить бумаги. Возможно, я еще сумею доказать всему миру, себе в первую очередь, что я способен не только разрушать, но и создавать. Мой мир, девочка, вот-вот рассыплется на мелкие осколки, и Анджей Ковальский тогда перестанет существовать. Это будет настоящая катастрофа, и меня уже не смогут спасти даже десять таких нежных романтичных девушек, какой ты была в благословенную пору нашей любви.

     — Прости, что все так получилось. — Маша прижалась щекой к щеке отца. — Я должна была узнать тебя еще там, в Москве.

      — Все получилось очень даже замечательно. — Анджей слегка отстранился и долго посмотрел ей в глаза. — Тогда я не был к этому готов. Возможно, на меня повлияла болезнь, а там кто его знает.  Я остаюсь. О тебе позаботится Франческо. Он славный парень. Но ты… Нет, у меня нет никакого права говорить об этом вслух, даже если бы я был пророком. Любишь или тебе кажется, что любишь — какая, в сущности разница?  Все равно на этом свете нет ничего вечного. Ладно, тебе пора. — Он поцеловал Машу в губы и на секунду к себе прижал. — От тебя пахнет, как от твоей матери. Она опоздала родиться лет на сто. И это меня в ней восхищало и умиляло. Да, она была настоящей свитезянкой. К счастью для тебя, тобой занималась Юстина. Ты прелестная девушка, и я очень рад, что у меня такая дочь. А я никудышный отец. Прощай, моя девочка. Постарайся не забыть о том, что ты очень талантлива.

     С борта военного катера Маша еще долго видела высокую прямую фигуру стоявшего на вершине скалы человека. Он напоминал ей высеченный из гранита памятник. У нее щемило сердце, но она знала, что поступила бы на его месте точно так же.

 

 

      — Бабушка Таисия, не отдавайте его в больницу. Прошу вас. Там его наверняка погубят. Петьку Самошкина загубили. И Ваську Бережного тоже. У них там все до одного врачи алкоголики. Я сама буду делать ему уколы — я умею.

    У Нонны было круглое невыразительное лицо и монотонный голос, но Таисия Никитична знала, у девушки добрая отзывчивая душа, и она очень любит Толю. Из-за него, как предполагала Таисия Никитична, она и в девках осталась.

       — Менингит дома не вылечишь. Там у них разные лекарства, всякие процедуры.

      — Вылечим. Наш фельдшер говорит, у него в молодости тоже был менингит. Его мать  травяными настоями лечила. У него все рецепты сохранились.

     — Поступай, как знаешь, — устало бросила Таисия Никитична, не спавшая две ночи подряд — Толя бредил и громко кричал. — Все равно: чему быть, того не миновать.

     — Нет, бабушка, это вы неправильно сказали. Если чего-то очень сильно захочешь, оно обязательно сбудется. Я еще ничего не хотела так сильно, как его выздоровления. Он поправится, бабушка. Вот увидите.

    Таисия Никитична приняла таблетку анальгина с пирамидоном и затворилась в своей комнате, оставив лежавшего в беспамятстве Толю на попечение Нонны. Она легла на свою высокую перину и накрылась с головой одеялом. «Как оно будет, так и будет. Что уж теперь делать? Сейчас бы соснуть часика два…»

      Она проспала почти сутки. Проснулась среди ночи от жажды. Спустив с кровати ноги, вспомнила с отчетливой ясностью события минувших дней и громко простонала. Она видела перед собой Толю: мокрого, со слипшимися от ила волосами, которого несли на грязном покрывале двое незнакомых мужчин. Левая рука свесилась, цепляясь за высокую траву, правая лежала на животе.

      — Я видел, как он с лодки прыгнул — прямо в брюках и в майке, — рассказывал один из мужчин. — Ну, думаю, пьяный. Минуты две прошло, а его все нет, только бульбушки со дна всплывают. Ну, мы поскорей подгребли к тому месту, я нырнул и наткнулся лбом на его пятку. Захлебнуться он не успел, хотя воды из него много вылилось. Видать, когда нырял, ударился головой об дно…

     Таисия Никитична зачерпнула из ведра большую кружку колодезной воды и с жадностью выпила. Потом на цыпочках подошла к двери в Толину комнату.

      Там горел тусклый свет. Приоткрыв дверь, она увидела Нонну, которая лежала на голом полу возле Толиной кровати.

      Услышав скрип двери, Нонна подняла голову и прошептала:

      — Он пришел в себя и сказал, что очень болит голова. Я сделала ему укол. Фельдшер растер мазью. Бабушка, он говорит, Толю нужно остричь наголо, а мне жалко — такие красивые волосы…

      Нонна сморщила лицо, словно собираясь заплакать.

      — Новые отрастут еще краше. Пошла бы вздремнуть, а я с ним посижу. Я выспалась.

    — Я никуда отсюда не уйду. Я сон видела. Там мне голос сказал: смерть тебя боится, и пока ты с ним, она ни за что в комнату не зайдет…  Я даже оправляться здесь буду — вон я для нужды помойное ведро взяла. Ну, а покушать мне мама принесет или вы. А вообще мне похудеть надо. — Щеки Нонны пунцово вспыхнули. — Оттого он и не любил меня, что я была толстая. Я теперь это точно поняла.

      — Глупенькая ты девочка…

    Чтобы не расплакаться, Таисия Никитична поспешила во двор, где выкурила наедине со звездами две сигареты. Она очень боялась, что Толя умрет. Кроме Толи, у нее на всем белом свете не было ни одной родной души.

    Потянулись однообразные дни, полные тревог и надежд. Племянник фельдшера остриг Толю наголо, громко лязгая машинкой. Нонна аккуратно собрала волосы в бумажный пакет и попросила Таисию Никитичну сжечь на костре, стоя спиной к западу и повторяя, пока горит огонь: «Тьфу три раза, гори в огне зараза». Костерок почему-то все время гас, Таисия Никитична извела на него целый коробок спичек и повторила это странное заклинание раз восемьдесят. Нонна поднимала Толю, подкладывала ему под спину и голову подушки и натирала все тело темно зеленой полынной настойкой, массируя каждый мускул. Три раза в день она втирала ему в голову густую, терпко пахнущую сосновой смолой мазь, при этом что-то сосредоточенно шепча. Она спала возле его кровати, застелив простыней жиденький матрац. Тут же, возле Толиной постели, она и мылась, и расчесывала волосы, ни на секунду не спуская с него глаз. Таисия Никитична готова была отдать на отсечение голову, что Нонна при этом тоже произносила какие-то заклинания, беззвучно шевеля губами. Толя таял на глазах. Чаще он был без сознания, когда приходил в себя, жаловался на головную боль и просил пить.

      Как-то, когда Таисия Никитична зашла в его комнату, он открыл глаза и сказал, с трудом ворочая языком:

      — Бабушка, я, наверное, больше никогда не увижу Машу. Но она будет приходить ко мне во сне, и ради одного этого стоит жить, правда?

    Вечером он попросил кушать - съел с удовольствием большой темно розовый помидор и дольку арбуза. Таисия Никитична невольно обратила внимание на пальцы внука: они теперь словно состояли из трех плохо подогнанных частей, крайняя из которых заканчивалась длинным загнутым вовнутрь ногтем.

      — Я сейчас постригу тебе ногти, — сказала она, давясь рыданиями. — Ты похож на Иисуса Христа, которого только сняли с креста.

   — С Богом покончено, бабушка, — почти выкрикнул Толя. — Я отказываюсь ему служить. Он требует от человека непосильных жертв.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                                           Ч А С Т Ь  Т Р Е Т Ь Я

 

 

 

      «Господи, дай мне силы вытянуть этот спектакль! Я, кажется, забыла слова. Платье душит… И локон щекочет лоб. Зачем они зажгли на сцене столько свечей?..»

    Маша стояла, скрестив на груди руки, и пыталась сосредоточиться. Она — Виолетта Валери, знаменитая парижская куртизанка, умная, очаровательная, беспечная. В нее влюблен весь великосветский Париж. Но в музыке увертюры уже чувствуется трагедия. «Скрипки играют на четверть тона ниже, — невольно отметила она. — Штольц разнервничается и наверняка задаст такой темп…»

      — Все будет в порядке. — Тулио — Альфредо Жермон, человек, ради любви к которому она, Виолетта, пожертвует всем, даже собственной жизнью, положил ей на плечо свою мягкую горячую руку.  «Но как можно полюбить этого самодовольного толстяка, — мелькнуло в голове. — Сейчас он подойдет к рампе и начнет ублажать публику своим не таким уж и чистым «си», которое будет брать везде, где только возможно и даже невозможно. Нет, Тулио тут не причем — мой Альфредо живет в музыке. Верди все сказал о нем в звуках. Это прекрасный, пылко влюбленный юноша. Это… Франко в пору нашего медового месяца. Я буду очень любить Альфредо…»

      Она не успела додумать до конца фразу, как очутилась на сцене среди слепящего блеска прожекторов и высоких ваз с живыми розами. «Libiam ne`lieti calici…»[1], — пел Альфредо с хором и смотрел на нее полными восторга и страсти глазами. И она почувствовала, как в ее сердце вдруг вспыхнула любовь к этому юноше. Ее охватили волнение, трепет. Она пела, почти не слыша собственного голоса, но знала, что он звучит легко и свободно… Оставшись, наконец, в одиночестве, она села на ковер возле камина и, глядя на огонь, попыталась разобраться в своих чувствах.

      В антракте подошел маэстро Штольц.

      — Почему ты на меня не смотришь? Мы же договорились на репетиции, что  в финале ты будешь стоять возле рампы и…

      — Виолетта не могла так себя вести, — перебила дирижера Маша. — Она столько пережила за этот вечер. Ей нужно было остаться совсем одной.

      — Будешь делать то, что хочешь, когда станешь prima donna assolutа[2]. Тогда публика тебе все простит. А сейчас изволь делать так, как на репетиции.

      — Но я не могу жить чужими чувствами. Мистер Штольц, в конце концов, это моя премьера, а не ваша!

      — Глупенькая, я же хочу тебе добра. — Старик обнял ее и поцеловал в щеку. — Ты пела замечательно. Это говорю тебе я, старый музыкант, слыхавший на своем веку несколько десятков Виолетт. Но вот что скажет твой импресарио…

      — Оставьте его мне, — решительно заявила Маша. — С синьором Рандаццо я разберусь сама.

   «Addio, del passato bei sogni ridenti»[3] пришлось повторить. Публика топала ногами и швыряла на сцену цветы. Ньюорлеанцы оказались очень темпераментными зрителями, к тому же в зале было много итальянцев. Маша чувствовала душевный подъем, хоть и валилась с ног от слабости. Импресарио, который после второго действия налетел на нее чуть ли не с кулаками и обозвал pazza[4], теперь расплылся в улыбке и твердил: «Браво, брависсимо». Маша вдруг обратила внимание на высокого молодого человека. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нее с нескрываемым интересом. «Знакомое лицо, — подумала она. — Я его уже где-то видела. Где?..» Она не успела вспомнить — со всех сторон обступили родственники, знакомые. Дядя  Массимо громко распевал “Libiam ne`lieti calici”, при этом умудряясь целовать всех подряд женщин.

      — Звонил Франческо, — сказала Лючия. — Откуда-то из Колумбии. Забыла, как называется это местечко. Просил тебе передать, что желает успеха и очень любит тебя. Мария… — Лючия всхлипнула. — Ты такая талантливая, такая… великолепная. Ты… Скоро мы будем не нужны тебе.

      Она разрыдалась.

      Потом все куда-то делись, и Маша осталась одна в своей гримерной. Она сидела возле зеркала, не в силах поднять руки, чтобы привести себя в порядок. На нее глядело изможденное страданиями и смертельной болезнью лицо Виолетты. Ее била дрожь, болела грудная клетка. «Виолетта умерла от чахотки, — пронеслось в голове. — Но я же не Виолетта, а Маша, Мария Грамито-Риччи…»

      — Встряхнись, Мария. Тебе нужно жить, чтобы петь, — сказала она вслух. — И петь, чтобы жить, — добавила чуть тише. — Сегодня, кажется, ты сделала первый маленький шаг к достижению своей цели. Но до нее тебе еще идти и идти…

      Она увидела в зеркало, как открылась дверь, и в комнату вошел молодой человек, который недавно стоял возле стены.

      — Кто вы? — спросила Маша у отражения в зеркале. — Вы похожи на настоящего Альфредо. Ради вас можно бросить все и уйти… Ах, не слушайте меня, Бога ради, — спохватилась она. — Я все еще там.

       Молодой человек подошел совсем близко и улыбнулся ей в зеркало.

      — Меня зовут Бернард Конуэй. Мы с вами уже встречались, но нас тогда не удосужились представить друг другу. Миссис Грамито-Риччи, я поздравляю вас с настоящим большим успехом.

      Маша рассмеялась и поняла, что с ней вот-вот может случиться истерика.

    Она зажала рот рукой и испуганно посмотрела в зеркало. Оттуда ей все так же дружелюбно и приветливо улыбался Бернард Конуэй. У него было невозмутимо спокойное лицо.

      — Все в порядке, Мария Джустина, Маджи. Можно, я буду вас так называть? Так звали мою покойную мать. Я сейчас уйду, потому что сегодняшний успех вы должны отпраздновать в кругу родных и близких вам людей. Но мы с вами еще увидимся. До скорой встречи.

      Он помахал ей рукой.

      Маша обернулась и увидела, как за Бернардом Конуэем захлопнулась дверь.

 

 

      Казалось, в этом небольшом итальянском ресторане собралась половина Нью-Орлеана. Его хозяин, синьор Сичилиано Джиротти, бегал по залу, добродушно покрикивая на официантов и собственноручно разливая по бокалам шампанское.

      — Прекрасная синьора, вы гордость и любимица всего нашего города, — начинал он каждый свой тост и смотрел на Машу повлажневшими от восторга и умиления глазами. — В этом ресторане пел сам великий Марио Ланца. Я тогда был мальчишкой, но мой отец рассказывал, что Марио очень любил ризотто с грибами и розовую «Этну» Ах, синьора, как же вы пели! Особенно это. — Сичилиано выпятил живот, задрал подбородок и запел своим высоким чистым тенором: «Addio, del passato bei sogni ridenty».

   Маша сидела в центре большого стола в окружении близких родственников. Она была в тонком шелковом платье кремового цвета и совсем без грима. У нее кружилась голова, хоть она выпила всего пол бокала шампанского.

      — Скушай чего-нибудь, прошу тебя, — умоляла свекровь.

      — Отстань от нее, Аделина! — громко приказал жене Джельсомино. — Девочке нужно прийти в себя.

      — Сначала ей нужно поесть, — возразила Аделина. — Она похудела за эту неделю на несколько фунтов. И стала бледная, как эта чахоточная Виолетта. Я очень боюсь за ее здоровье.

    — Черт побери, да замолчи ты наконец! У девочки фигура кинозвезды, а вот вы все расплылись и превратились в настоящие кули с мукой. Это от безделья, — сделал безапелляционный вывод синьор Грамито-Риччи. — Наша Мария работает как ишак. Вот кто прославит на весь мир нашу славную фамилию.

      Он наклонился и звучно поцеловал Машу в щеку. Она улыбнулась в ответ и благодарно похлопала Джельсомино по руке.

      — Я предлагаю тост за моего брата Франческо, — сказала сидевшая напротив Лючия. — Если бы не он, мы бы никогда не узнали Марию. Так бы и сидели в своем пруду, как довольные сытые караси, смотрели на мир через экран телевизора, ходили в кино, в гости, старели, дурнели, толстели…

   — Можно подумать, после того, как Мария стала оперной примадонной, ты похудеешь хотя бы на два фунта, — насмешливо заметила Габриэла, кузина Лючии и Франческо. — Наоборот. Будешь ходить с ней по банкетам и приемам и станешь такой же толстой, как тетя Аньезе. Дядя Массимо говорит, она три раза присаживается отдыхать, когда идет из спальни в туалет.

      Маша улыбалась одними губами и думала о своем. Ей было хорошо среди этих людей — ближе них у нее не было никого. Они любили ее как свою, теперь еще и восхищались ею. Благодаря им, она достигла успеха.

      ...Уроки вокала стоили дорого, но дружная семья Грамито-Риччи решила на семейном совете, что их невестка обязательно будет петь на сцене. Почти год она брала уроки у маэстро Дззаватини, некогда певшего на прославленной сцене  Ла  Скала. Это он помог ей избавиться от тремоляции, открыв секреты дыхания, известные только очень опытным артистам старой школы бельканто. Он сказал, что у Маши уникальный диапазон — две с половиной октавы — и посоветовал обратить внимание на centrale, то есть средний регистр. Потом наступил день, когда маэстро заявил, что научил ее всему, что знал сам, и считает их дальнейшие занятия напрасной тратой времени и денег. Он сообщил ей имя педагога в Хьюстоне, сам позвонил ей по телефону и попросил прослушать Машу.

     Джин Линдсей пела когда-то в Метрополитен[5] и даже снялась в нескольких фильмах. Она обучала Машу главным образом драматическому искусству, разучивая с ней оперные партии. Джин свела ее с кое-кем из известных импресарио, и Маша получила предложения выступить в заглавных партиях знаменитых опер. Для премьеры она выбрала Нью-Орлеан и Травиату Верди. 

      Она подумала о Бернарде Конуэе, и ее улыбка стала чуть шире. Он казался ей существом из иного мира. Это так и было — Маша вспомнила вдруг, где его видела.

     За несколько месяцев до рождения маленькой Лиз — она родилась ровно через год после их венчания на острове — у них с Франческо начались напряженные времена. В этом были виноваты они оба: Маша ушла в себя, как в раковину, и не позволяла Франческо прикоснуться к себе, он, обладая пылким южным темпераментом, очень страдал и нервничал. То и дело между ними вспыхивали мелкие ссоры, после которых Маша горько плакала и еще больше уходила в себя.  Аделина и Лючия приняли безоговорочно ее сторону, и Франческо, который в тот период был без работы, часто допоздна засиживался в баре по соседству. К счастью, скоро подвернулась хорошая работа: техасский нефтяной магнат набирал команду на свою прогулочную яхту с романтичным названием «Прекрасная Изольда». Прочитав объявление в газете, Франческо обратился в его нью-орлеанский офис и был принят на работу. Через три дня яхта отплывала из Хьюстона. Маша непременно захотела проводить мужа — она вдруг поняла, что будет по нему скучать.

     На яхте было весело и многолюдно. Это была шумная компания беззаботных молодых людей, решивших провести каникулы в открытом море. Маша оказалась среди молодежи, и ей стало неловко от их пристального внимания. Все были навеселе и вели себя приветливо. Они пригласили ее совершить вместе с ними морскую прогулку. И только какой-то парень сказал: «Это абсурд. Не соглашайтесь ни в какую».

      Этим парнем, сейчас вспомнила Маша, был Бернард Конуэй, сын мультимиллионера из Техаса Джека Конуэя.

      «Франко, любимый, как жаль, что тебя сейчас нет со мной…» — вдруг подумала Маша 

     В венах большой и дружной семьи Грамито-Риччи смешалось много кровей, но доминировала сицилийская. Родители Джельсомино и Аделины бежали в начале века из своей родной голодной Катаньи в чужую Америку, сумев сохранить традиции и жизненный уклад. Они были типичными южными итальянцами, но их дети по-английски говорили уже без акцента. И все же родным языком остался итальянский. Маша заговорила на нем вполне свободно уже через месяц после своего водворения в доме Грамито-Риччи, чем очень обрадовала многочисленных родственников. Ее полюбили. И она обрела, наконец, настоящую семью.

      — Мария, тебя к телефону! — крикнул Сичилиано. — Эй, дайте же девочке дорогу и сделайте потише музыку. Это  ее супруг.

      — Родная, единственная, я люблю тебя очень сильно и… навсегда, — услышала она голос Франческо, который часто говорил с ней по-русски, когда они оставались наедине. Сейчас, услышав русскую речь, она заплакала. Больно сжалось сердце. Потом забилось громко и часто.

        — Франко, кажется, это был успех. Я все время думаю о тебе. Ты где?

     — В Картахене. Еще десять дней — и я буду целовать тебя, куда захочу. Мадонна, пошли попутный ветер и хорошее настроение мистеру Милларду, хозяину судна. Чао, любимая. Береги себя и малышку Лиз.

        — Франческо, я очень скучаю…

        В трубке уже слышались гудки.

        Маша медленно положила ее.

      — Твой муж тебя любит, — сказал появившийся невесть откуда Сичилиано. Он стоял, вытирая о фартук свои красные руки и смотрел восторженно на Машу. — Хороший парень, очень хороший парень, этот твой капитан, да только советую тебе не спускать с него глаз. Сицилийская кровь бурлит, как лава взбесившейся Этны. А жена мистера Милларда еще та штучка.

      Сичилиано противно усмехнулся.

      — А я тебе советую не совать свой нос в чужие дела, — сказала Маша совсем беззлобно. — Он у тебя слишком длинный даже для сицилийца.

      — И не только нос. - Сичилиано хихикнул. — Маленькое дерево всегда растет в сучок. Это твой Франческо вымахал под два метра. И немудрено: мать Аделины была флорентийкой, а прабабка Джельсомино вышла замуж за марсельца, но потом сбежала от него с…

      — Хватит сплетничать, Сичилиано. — Маша похлопала толстяка по плечу. — Ужин был королевский. Уверена, даже Марио Ланца остался бы в полном восторге. Спасибо. Скажи им, пожалуйста, чтобы веселились от души. Я поеду домой. Хочу отдохнуть и выспаться. Это так утомительно быть… счастливой.

 

 

      Через три дня Бернард Конуэй зашел к ней в гримерную. Только закончилась оркестровая репетиция «Девушки с Запада» Пуччини. Маша была расстроена — сегодня голос не звучал, а она была какая-то вялая и почти равнодушная ко всему. Она сидела возле зеркала, кутаясь в связанный Лючией пуховый шарф, и размышляла о том, что Минни не ее роль и вообще ей, вероятно, еще рано петь в операх Пуччини. Но отказаться нет никакой возможности: хитрый импресарио «увязал» в одном контракте две оперные партии. Она подписала его только потому, что давно мечтает спеть Виолетту.

      Бернард сел в кресло поблизости и, повернувшись к ней вполоборота, сказал:

    — У меня деловое предложение. Здесь неподалеку есть уютный ресторанчик. Я голоден, как крокодил, а там подают роскошные бифштексы с кровью. Вперед?

     Он протянул ей руку, и она встала, вдруг подчинившись его воле. Уже садясь в машину Бернарда, подумала: «А ведь я обещала сводить Лиз на карусель…»

     Со стороны залива дул промозглый ветер. Он подхватил ее широкую шелковую юбку, когда они выходили из машины, обнажив на мгновение ноги. Она обратила внимание, что это не ускользнуло от глаз Бернарда, Ей стало не по себе.

      В ресторане было полутемно. Бернард повел ее к дальней кабине, и когда официант разлил по их бокалам шампанское и удалился, сказал:

      — Давайте выпьем за то, чтобы вы стали лауреатом конкурса в Барселоне. Я в вас верю, Маджи.

      Он поднял высоко бокал и выпил до дна.

      — Я сама этого хочу, но сроки контракта…

     — Никаких «но». Мой отец создал фонд поддержки молодых дарований. Вы станете его первым стипендиатом. Если не ошибаюсь, срок вашего контракта истекает ровно через месяц.

    — Да. Но мне предложили выступить в гала-концерте в Далласе и Мемфисе. Наверное, я дам согласие, хотя очень не люблю сборные концерты. Понимаете, я слишком долго сидела на шее у мужа и родственников. Я никогда в жизни не работала, зато все время училась. Сперва колледж, потом консерватория…

      — Да? — Бернард смотрел на Машу со все возрастающим интересом. — Если не секрет, какой колледж вы закончили?

      — О, это было так давно и так далеко отсюда. — Маша грустно усмехнулась. О том, что она русская, знали только самые близкие родственники. Она вдруг подалась вперед и спросила, глядя в упор на Бернарда: — Вам никогда не приходилось бывать в Москве?

      — Это, кажется, в штате… Ну да, в Оклахоме или в Канзасе, точно не помню. Нет, не приходилось, — ответил он с самым серьезным видом.

      — Очень жаль. Но это вовсе не там, где вы думаете, Берни. Это за океаном.

     — Шутите. — Он сощурил глаза. — Это не может быть правдой, потому что было бы уж слишком романтично. И что, все русские женщины так красивы и талантливы?

    Маша вдруг рассказала ему о себе то, чего никогда не рассказывала даже Франческо. Это вышло само собой. Бернард молча слушал, время от времени едва заметно кивая головой.

     — Жаль, что вы поспешили выйти замуж за вашего Франческо. Знаю, он прекрасный парень, но подле вас должен быть человек совсем иного склада и, простите, интеллекта.

      — Я ни о чем не жалею. — Маша слегка обиделась за мужа. — Я верю в судьбу. Как, наверное, все русские.

      — Я тоже последнее время стал верить в нее. С тех пор, как встретил вас.

    — Послушайте, Берни, если я даже в вас влюблюсь, вы об этом никогда не узнаете, — сказала Маша, глядя в упор на Бернарда. − Любовь к мужчине мешает женщине сделать то, что она задумала. К тому же я замужем. — И вдруг добавила с мольбой в голосе: — Прошу вас, не заставляйте меня страдать. Я устала. Очень.

      Он протянул через стол руку и осторожно коснулся ее пальцев.

     — Успокойтесь, Маджи. Я не стану вторгаться в вашу жизнь силой. Давайте во всем положимся на судьбу. И что вы мне ответите по поводу конкурса в Барселоне? Я позвоню вам завтра, чтобы вы могли подтвердить ваше согласие.

 

 

 

      — Мамма миа,  я так тебя хочу, что вот-вот потеряю сознание. Давай заедем в этот мотель.

      Франческо решительно повернул руль вправо, и машина замерла под раскидистым эвкалиптом. Он обнял Машу, прижал к себе, заглянул ей в глаза.

      — Любимая… Мне иногда не верится, что ты досталась мне. Ты вся такая… особенная, а я самый обыкновенный парень. Ты помнишь сказку про принцессу и свинопаса?

    Не дожидаясь ответа, Франческо раздвинул языком ее губы, одновременно расстегивая кофточку. Она вздрогнула от прикосновения его пальцев и потянулась к нему всем телом. По стеклам машины стучали крупные капли ливня — он отгородил их надежной стеной от всего мира. Громыхнул басовитый раскат грома. Маша почувствовала, как пальцы Франческо нежно ласкают ее грудь. Она задохнулась от наслаждения. Этот парень так ее возбуждает и привязывает к себе своими нежными ласками. Раньше она знать не знала, что чувственная сторона любви может иметь в ее жизни такое большое значение. В разлуке она скучала по смуглой бархатистой коже Франческо, его сильным мускулистым рукам, долгим поцелуям… «Это захватывает почти как музыка, — думала сейчас она, отдаваясь Франческо вся без остатка. — Музыка страсти…»

   В сгустившемся мраке блеснула бледно сиреневая молния. В эту короткую долю секунды Маша успела разглядеть выражение лица Франческо  — казалось, он тоже слышит эту неземную музыку. Маша провела ладонью по его груди и прошептала:

      — Мне больше нравится сказка про принцессу Аврору и принца Дезире. Помнишь, он разбудил ее от долгого сна?

      — Да, любимая. Ты сама из сказки. Тебе нравится со мной?

     — Очень. Как ты думаешь, это не вредно для голоса? — Она лукаво улыбнулась. — Знаешь, даже если  вредно, я уже не смогу  жить без  этого. Я согласна стать немой, лишь бы ты всегда меня вот так ласкал…

     — Не говори глупостей. Я так горжусь тобой. Я и не знал, что во мне столько тщеславия. — Он взял ее за подбородок и поцеловал внешние уголки глаз. — В тебе есть какая-то тайна. Как в том сфинксе, которого я видел в одном ресторанчике в Александрии. Я видел в Египте много сфинксов, но тот смотрел куда-то сквозь меня и словно пытался заставить увидеть то, что видит он сам. Увы, мне это так и не удалось. Ты тоже все время хочешь заставить меня увидеть что-то такое… — Он вдруг отстранился и прикрыл лицо ладонью. — Я понял, что это. Это… конец. Я скоро потеряю тебя.

      — Ты спятил, Франко. Я умру, если потеряю тебя.

      Она резко выпрямилась и стала застегивать блузку.

     — Тебе не дадут умереть. Ты создана для любви, и все мужчины прекрасно понимают это. Я видел, как они смотрят на тебя. — Франческо стиснул кулаки и с силой пнул ими спинку сиденья. — А ты улыбаешься им. Тебе нравится, когда они на тебя  так смотрят?

      Последнюю фразу он произнес трагическим голосом, и Маше стало его жаль.

      — Дурачок, — сказала она по-русски. — Я же не ревную тебя к девушкам, которые так и льнут к тебе.

      — Это совсем другое дело. Я мужчина, а ты женщина. Ты словно отдаешь себя им всем. Мама говорит, это потому, что ты актриса, и я не имею никакого права ревновать тебя. Но я ничего не могу поделать с собой.

      Он завел мотор, и машина медленно поехала сквозь дождь.

     Маша смотрела вперед и думала о том, что сказал Франческо. На душе стало неспокойно и грустно. Их любовь показалась ей вдруг ослепительно сверкающим шаром молнии, спустившимся откуда-то с неба и разлетевшимся на яркие брызги голубоватого огня от соприкосновения  с темно серым асфальтом.

      …— Я был у твоего отца. Он женился на дочери губернатора острова, — рассказывал Франческо, когда они, пообедав в кругу семьи и уделив родственникам причитающуюся им долю внимания, уединились в своей спальне. — В мою честь закатили грандиозный прием, на котором вихляли всеми частями тела полуголые туземки. Думаю, нам следует хранить в тайне его местопребывание. Он произвел на меня впечатление счастливого человека.

      — Так оно, наверное, и есть. — Маша расчесывала перед зеркалом волосы. Они  у нее были длинные — до самого пояса — и доставляли ей массу хлопот, но Франческо умолял ее ни в коем случае их не отрезать. Внезапно она повернулась и внимательно посмотрела на него. — Но что ты скажешь людям из ФБР? Если ты скажешь, что не видел его, проговорится кто-нибудь из команды, и у тебя будут неприятности. Их и так было немало из-за этой проклятой яхты. Мне кажется, мистер Тэлбот не поверил, что ее захватили контрабандисты.

      — Он давно успокоился — посудина была застрахована. А вот миссис Шеллоуотер, похоже, все никак не успокоится. Это она периодически заводит ФБР, требуя, чтобы они разыскали и прислали ей с доставкой на дом мужа.

       — Ты когда-нибудь видел его детей? — неожиданно спросила Маша.

      — Да. В последний раз полгода назад, когда был в Лос-Анджелесе по делам моего отца. Миссис Шеллоуотер разыскала меня в мотеле, где я ночевал, и почти силой увезла в свой загородный дом. Со мной хотел поговорить мистер Тэлбот, но с ним неожиданно случился сердечный приступ,  и я видел его всего несколько минут. Девочка стала совсем взрослой и чем-то напомнила мне тебя, — рассказывал Франческо, издали любуясь Машей. — Мальчик расспрашивал об отце и вел себя очень заносчиво. Даже попытался запугать меня якобы существующим родством его деда с хозяином Белого дома. Миссис Шеллоуотер была вежлива  и предупредительна, но я понял, что она не верит ни одному моему слову. Тэлбот успел шепнуть мне по секрету, что он не хочет, чтобы его зять нашелся, — врачи считают, это может пагубно сказаться на здоровье его дочери. Я понял по его глазам, он тоже не верит моему рассказу о том, что твой отец якобы уехал с контрабандистами на Кубу.

      — Мне бы очень хотелось повидать его детей. — Маша приблизила лицо к зеркалу и внимательно вгляделась в свое отражение. — Я совсем не удивлюсь, если у меня еще появятся братья и сестры. Мой отец, кажется мне, неунывающий романтик.

     — Мы должны разузнать о твоем брате. Один мой дружок собирается в Россию на соревнования по плаванию. Он немножко говорит по-русски. Кажется, у него там  девушка. Может, попросить его зайти к Лемешевым и…

      Маша почувствовала тупую боль в  сердце. Так было всегда, стоило вспомнить о Яне. О сыне она вообще старалась не вспоминать. По крайней мере, он был жив и здоров, о чем ей изредка сообщал Дима, пересылая немногословные письма с колесящими по всему свету мидовцами. О Яне старшем он не писал ни слова. Она боялась звонить Лемешевым, зная наверняка, что все разговоры из-за рубежа прослушиваются КГБ. Она была невозвращенкой, то есть предательницей с советской точки зрения. Любой, даже косвенный, контакт с ней мог обернуться крупными неприятностями для человека, имеющего советский паспорт, а еще к тому же партийный билет.

       — Я боюсь, — прошептала она. — Вдруг его нет в живых?

       — Это было бы в высшей степени несправедливо. Мне кажется, Господь не допустит этого, — с серьезным видом сказал Франческо. Он вдруг одним прыжком очутился возле Маши и положил голову ей на колени.

      — Amore mia[6], ты влечешь меня к себе еще больше, чем океан. Я сказал твоему отцу, что он много потерял, оставив твою мать. Потому что русские женщины самые чудесные на свете жены и любовницы.

     — Догадываюсь, что он тебе на это ответил. — Маша улыбнулась и погладила Франческо по непокорным густым волосам. — Он ответил, что истину можно познать только в сравнении, а потому он решил жениться на туземке. Угадала?

      — Почти. — Франческо прижался головой к животу Маши. — Твой отец собирается в Россию. Он, наконец, завершил свой роман и прежде, чем опубликовать его, хочет, как он выразился, оживить в памяти кое-какие подробности из собственной жизни. Думаю, сейчас он уже в Гаване. Этот мистер Эндрю Смит оказался настоящим искателем приключений, пошли ему Господь здоровья и удачи. Тем более, что благодаря ему я встретил тебя…

 

 

 

    Амалия Альбертовна превратилась в невротичку. Врачи разводили руками, предписывали режим, покой, транквилизаторы. Лемешев взял отпуск и уговорил жену поехать в санаторий в Карловы Вары. Эта идея как будто оживила ее. Амалия Альбертовна съездила к портнихе, заказала несколько костюмов и платьев по фасонам одного из последних выпусков «Burda Moden», сделала модную стрижку и химию, наконец, аккуратно сложила два чемодана. За два часа до поезда она заявила мужу, что если и поедет куда-нибудь, то только на Волгу.

      Через три дня они уже плыли на теплоходе «Композитор Скрябин» по туристическому маршруту с заходом и длительными стоянками во всех волжских городах. В каюте было невыносимо жарко, хоть они и взяли самый дорогой люкс, кормили однообразно и невкусно, вдобавок ко всему, одолевали мухи. Но, несмотря на все это, Амалия Альбертовна повеселела, снова начала подкрашивать губы и каждый день меняла платья из гардероба, предназначенного для Карловых Вар. Когда они вышли на берег в Кинешме купить свежих овощей и фруктов, сказала мужу:

      — Сегодня я видела во сне Машу. Она увезла мое кольцо. Я без него как слепой котенок. Нужно связаться с ней и попросить, чтобы она вернула кольцо.

      Лемешев в удивлении уставился на жену. Ему очень хотелось покрутить пальцем возле виска, но в последний момент он передумал. Жена и без того чуть ли не каждый день твердит о том, что у нее «поехала крыша», и напоминать ей об этом лишний раз было бы настоящим садизмом.

   — Это невозможно, и ты сама прекрасно знаешь — почему, — сказал он, глядя куда-то в сторону на домишки с покосившимися заборами и беззубых старух на лавках в зыбкой тени берез. «Интересно, почему это невозможно? — впервые в жизни задался он вопросом. — Она же не шпионка. Какой и кому был бы вред, если бы мы поговорили по телефону с Машей?..»

      Он не сумел ответить на свой вопрос, а потому следующая фраза жены вызвала у него приступ ярости.

      — Мишенька, но ведь и без Ванечки невозможно жить, — сказала Амалия Альбертовна, повиснув у него на руке.

      

 

[1] «Высоко поднимем все кубок веселья…» (итал.)

[2]   Королева примадонн. (итал.).

[3]  «Прощайте навеки о счастье мечтанья». Ария Виолетты из третьего действия оперы Верди «Травиата».

[4]  Сумасшедшая (итал.).

 

 

[5] Оперный театр в Нью-Йорке. Первая оперная сцена мира.

[6] Моя любовь (итал.).