Он зашел к отцу днем. Зашел без стука − просто открыл дверь и шагнул в глубь комнаты. Отец сидел, опершись спиной о подушки. Перед ним лежала фанерная  доска с прикрепленным кнопками большим белым листом.

        − Отец, − сказал Ваня, садясь на табуретку возле стола и глядя в слепое от солнечного света окна, − ты только себя ни в чем не вини − это я во всем виноват. Я привез ее сюда. Я ничего не знал про нее: случайно встретил на улице и привел к себе домой. Понимаешь, она моя первая женщина. Это… это что-то вроде колдовства. Но теперь я свободен. А она скоро уедет. Я сам позабочусь о том, чтобы она как можно скорей уехала.

         − Она принадлежит этому месту, − тихо возразил Толя. − Никуда она не уедет.

         − Ты не хочешь, чтобы она уехала? − Ваня повернул голову и изумленно посмотрел на отца. Выражение лица Толи было бесстрастным.

         − Она не может уехать. Это от нее не зависит.

         − От кого же тогда?

         − Не знаю, − выдохнул Толя. − Знаю одно: я оказался слабее тебя.

         − И когда ты это понял, ты взял бритву и… Отец, это очень глупо.

         − Согласен. Но у меня не было другого выхода. Это помогло мне прийти в себя и кое-что понять.

       Толя вдруг резко повернулся и спустил с кровати ноги. Ваня отметил невольно, какие они у него белые и безволосые. Ему почему-то сделалось неловко от этого открытия.

        − Ты был с ней на крыше? − внезапно спросил он, в упор глядя на отца. − Но ведь это… какая-то чертовщина. Я не могу поверить в то, что в конце двадцатого века могут жить…

         − Она стала ею здесь, − перебил сына Толя. − Это… заколдованное место, а я окончательно потерял связь с Богом.

         Он с размаху ударил кулаком здоровой руки по фанерной дощечке у себя на коленях, и она, хрустнув, переломилась.

       − Ты на самом деле считаешь, что Инга ведьма? − спросил задумчиво Ваня. Это слово, произнесенное наконец вслух, показалось ему и вовсе дремучим и несуразным. Но, вспомнив ночное представление на крыше, Ваня зябко поежился. − Я тоже… так думаю, − медленно сказал он. − Но я больше никому об этом не скажу.

         − Мама тебя окрестила, − вдруг сказал Толя. − Втайне от всех. Даже от меня. Твоей крестной была бабушка.

       Они замолчали на какое-то время. Ваня успел подумать о том, что мама наверняка сделала это потому, что он был, как выражаются в художественной литературе. «плодом греха». И понял вдруг, что рад, очень рад такому близкому родству с этим странным − словно из иного мира − человеком. Тот, чью фамилию он носит, представляет собой нечто сугубо материальное, бренное, как и любая плоть. Ване не хотелось принадлежать миру, живущему во имя и ради этой бренной плоти. Он мучительно покраснел, вспомнив бесстыдства, которым они с Ингой предавались. Это она, она его совратила.

         Он стиснул кулаки.

      − Не надо, сынок, таить зла, − услышал он тихий голос Толи. − Оставь ее в покое. Пусть делает, что хочет. Ее время короткое. Очень короткое.

         − Нет, я не могу допустить, чтобы она… − Ваня вскочил и заходил взад-вперед по комнате. − Если бы не ты, я бы так и не узнал ничего. Понимаешь, она вила из меня веревки. Как я ненавижу себя за это. − Он остановился посреди комнаты и со всего маху ударил себя кулаком в грудь.  − Мое тело стало мерзким, поганым. Я должен… пройти очищение.

      Эту фразу ему словно кто-то подсказал. Ваня в удивлении огляделся по сторонам. Нет, только не отец − он сидит с опущенной головой, погруженный в свои мысли. Это был голос разума. Да, голос его, Ивана Павловского, разума. Как хорошо, что кто-то, природа или Бог, наградил его трезвым разумом. И это явление, которое в народе называют «колдовством», должно быть объяснено с точки зрения самой современной науки. Просто пока никто не удосужился всерьез им заняться. Оно приносит людям вред, а потому с ним надо бороться.

       − Отец… − Ваня шагнул к кровати, протянул руку. Но вдруг отдернул ее и спрятал в карман. − Выздоравливай, − глухо бросил он. − Я сам во всем разберусь.

         Он вышел из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь.

      …В ту ночь Ваня лег спать в мансарде, бросив на пол одеяло. Нонне, увидевшей, как он поднимается по лестнице с подушками под мышкой, сказал, что на веранде жарко, и солнце его по утрам будит. Она смотрела ему вслед, удивленно приоткрыв рот. Скоро он услышал, как скрипнула дверь ее комнаты.

        Ваня вертелся на жестком полу и думал о том, знает ли Инга, что в этой комнате лежит Библия. «Ну и что? − возражал он сам себе. − Книга как книга. Написала такими же людьми, как мы. Это все нарочно придумали, чтобы…» Он не знал, как закончить фразу, но понял вдруг, что соседство этой книги успокаивает его.

       Луна взошла поздно. Ее перекошенный лик то и дело затягивался похожими на драные половики тучками. Но Ваня знал: Инга обязательно появится. Это было необъяснимо, но ему казалось, что он отныне руководит ее поступками, а она безропотно подчиняется его воле.

      На крыше резвились куницы. Они кувыркались по черной поверхности рубероида, подпрыгивали, плавно паря в воздухе, становились на задние лапки и заглядывали  в окно. Одна подошла совсем близко, и Ваня, приподнявшись на локтях, заглянул в ее светящиеся холодным хищным светом  зеленые глаза. Куница первая отвела взгляд и, пронзительно пискнув, нырнула в темноту под ветку тополя. На лунный лик набежала тучка. Прошелестела листва под внезапно налетевшим порывом ветра. И  все стихло.

     До Вани долетел тихий ритмичный плеск воды, напомнивший о существовании иного мира. До недавних пор этот мир умещался в  привычном с детства окружении, сливаясь с его формой, окраской и всем остальным. Быть может, Ваня никогда бы и не узнал об этом ином мире, если бы не Инга. Его плоть затрепетала, вспомнив  ни с чем не сравнимые мгновения, которые… Но он приказал ей замолчать, и она почти сразу повиновалась. Это придало Ване уверенность в собственных силах.

     Хрустнула сухая ветка под балконом. Тучка убежала, обнажив ехидную гримасу ущербной луны. Она напомнила Ване бессмысленно злобный оскал черепа. Снова прошелестел тополь. Это был грустный шелест-напоминание о невозвратном. Ваня был слишком молод, чтобы отдаться грусти без остатка, но все равно больно защемило в груди. Он набрал в легкие воздуха, словно собираясь глубоко нырнуть, тряхнул головой. Боль сжалась в маленькую точку где-то возле солнечного сплетения и, беспокойно ворохнувшись, покинула его тело.

      Инга сидела на перилах балкона к нему спиной и, подняв голову, смотрела на луну. «Она не будет сегодня танцевать, − подумал Ваня. − Луна потускнела, и у нее нет сил…»

       Он пополз к двери, прихватив по пути заранее приготовленную нейлоновую сеть −  местные рыбаки ловили такими возле берега мальков для наживки. Инга не слышала, как раскрылась дверь на балкон. Говоря себе: «Спокойно, спокойно, спокойно…», Ваня рывком поднялся с пола и накинул ей на голову сетку, потом резко дернул вниз. Она упала на пол и, побарахтавшись секунды две, затихла.

    Луна гнусно осклабилась и вдруг стала гаснуть. Ваня отчетливо видел, как на ее кривобокий шар быстро наплывал темный диск.

       «Затмение, − подумал он. − Древние славяне считали затмение дурным предзнаменованием».

      Он нагнулся, пытаясь разглядеть свой улов. Какая жуткая темень − словно конец света наступил. Он протянул руку, но, еще не коснувшись того, что лежало недвижно на полу, отдернул ее, снова протянул. Пальцы дрожали. Он сжимал их в кулак и снова разжимал, пытаясь таким образом унять дрожь. Наконец пальцы коснулись колючего нейлона сетки. В ней угадывалось что-то твердое и шершавое. Ваней вдруг овладело жгучее любопытство. Он накрыл обеими ладонями сетку и то, что было под нею… «Нет, не может быть − это похоже на ствол дерева. А у нее… нежная бархатистая кожа».

     Тьма стала блекнуть, нехотя проявляя окружающие предметы. Луна наконец вырвалась на волю. Справа тускло блеснул кусочек речной спины. Ваня боялся опустить глаза, но усилием воли заставил себя сделать это.

       Он отшатнулся и вскрикнул: перед ним лежал обрубок древесного ствола, опутанный зеленой нейлоновой сеткой.

 

 

      − Бабушка умерла, − сказала Нонна без всякого выражения.. − Я зашла к ней  перед работой, а она холодная уже. Ты ничего ночью не слышал?

     − Я крепко спал, − сказал Ваня, зевая. − Бабушка умерла? − наконец дошло до него. − Вы… ты должна была меня разбудить.

        Он вдруг обхватил ее руками и положил голову на плечо. Им овладело чувство неутешной скорби − когда-то в детстве он испытывал нечто подобное в сумерках.

        Сейчас ярко светило солнце.

      − Ну, ну, успокойся. Отмучилась она − второй год пластом лежала, − шептала Нонна, гладя его по спине. − Хоронить поскорей нужно: жара, а морга в поселке нету. Я уже договорилась насчет гроба, автобус дадут с турбазы.

         − Можно посмотреть на нее? − спросил Ваня, оторвав голову от уютного плеча Нонны.

         − Иди, коль не боишься. Ты видел когда-нибудь мертвецов?

         − Только по телевизору. Она…

      − Мы отнесли ее в низы, − сказала Нонна будничным тоном, словно речь шла о мешке с мукой или картошкой. − Там прохладней и нету мух. С ней моя мать сидит. Иди, иди, а после в летнюю кухню приходи − завтраком покормлю…

        Это была длинная мрачная комната с низким, обшитым некрашеными досками потолком и серым цементным полом. Из нее все вынесли: ларь с мукой и крупами, ящики с луком и чесноком, с полок вдоль стен убрали банки с огурцами и вареньем. Комната напомнила Ване склеп, хотя он никогда в жизни не был в склепе.

        Таисия Никитична лежала на узком выкрашенном белой краской столе. Приблизившись к нему, Ваня ощутил знакомый − сладковато-гнилостный − запах. Руки бабушки были связаны белой ленточкой и покоились на груди, на глазах лежало по пятаку. В изголовье сидела грузная пожилая женщина в очках и читала газету. Обыденность ее лица и позы потрясли Ваню до глубины души.

        − Бабушка… Прости, − срывающимся голосом сказал он. Захотелось опуститься на колени, но он постеснялся проявлять скорбь в присутствии этой женщины. − А чем здесь пахнет? − спросил он, повернувшись к ней всем корпусом.

       − Обыкновенно пахнет − мертвым телом, − сказала женщина, невозмутимо глядя на Ваню поверх своих неуклюжих очков  в черной оправе. − Татьяна обещала розы принести. У нас как назло все до одной погорели − такая сушь все лето стоит.

       − Священника нужно позвать, − сказал машинально Ваня. − К умершим зовут священника.

     − Не пойдет он в такую даль − тридцать пять километров по пеклу. Я ей на шею нательный крест повесила. Так дочка велела. Я в эти глупости не верю.

       Она снова уткнулась в газету.

    Ваня огляделся по сторонам. На широком подоконнике завешанного куском синей материи окна что-то лежало. Ветер колыхнул материю, его обдало волной гнилостно-сладковатого запаха. С трудом сдерживая подступившую к горлу тошноту, Ваня подошел к окну.

      На подоконнике лежала охапка свежих, влажных бледно розовых цветов-зонтиков. Такие росли на другом берегу реки в  заливных лугах. На мгновение ему привиделась Инга: мокрая, ослепительно красивая, вся в лучах полуденного солнца. Она протягивала ему букет этих цветов и дерзко улыбалась.

       Усилием воли Ваня отогнал видение, схватил цветы и вышвырнул в окно.

       − Я сейчас принесу еловых веток, − сказал он, обращаясь не к женщине с газетой, а к лежавшей на столе бабушке. − Тебе станет легче… дышать.

 

 

      Лючия слышала, как тихо открылась дверь. Она протянула руку и включила лампочку в изголовье кровати. Фарух спрятал лицо в ладони.

       − Что тебе нужно? − бесцеремонно спросила она. − Я же сказала: не дам денег!

      − Мне деньги не нужно. Мне никакие деньги не нужно, − бормотал Фарух на ломаном английском. − Мне ты нужна. У тебя такое тело. Ты королева, а не женщина. Такое тело…

       Он сделал робкий шаг по направлению к кровати.

       − Ладно, иди сюда, смилостивилась Лючия, освободив место рядом с собой. − У тебя никаких болезней нет?

      − Нету, нету, − поспешно заверил ее Фарух, стащил штаны и проворно юркнул под одеяло. У него были холодные ноги и большой твердый фаллос. Он тыкался им в живот Лючии.

       − У меня все болит. Ты мой первый мужчина, понимаешь?

       − Да, да. − Он схватил ее за груди и больно стиснул их. Лючия почувствовала, что заводится.

       − Ложись сверху, − скомандовала она. − Ну, поживей.

    Фарух повиновался. Он был как перышко. Лючия долго ерзала и, наконец, отыскав удобную позицию, вся отдалась блаженству. Фарух работал до полного изнеможения. Наконец выплеснул семя ей на живот и затих, уткнувшись носом в ее грудь.

     Лючия благодарно гладила шершавые мускулистые ягодицы парня. Потом взяла в ладони его узкое, обросшее колючей щетиной лицо и со вкусом поцеловала в губы. Он больно укусил ее за язык, а когда брызнула кровь, стал жадно высасывать ее. Лючии этот фокус очень понравился.

      Они еще несколько раз занимались любовью. Уходя на рассвете, Фарух сказал:

   − Я напишу родителям, что хочу жениться. Мне давно пора жениться. У всех моих друзей уже есть жены. Мне все завидовать будут − ты замечательная девушка, хоть и не турчанка. Я таких девушек в Париже не встречал.

     Лючия провалилась в сладкую дрему и, время от времени возвращаясь к реальности, думала о том, какая она счастливая. «Никто не знает, где найдет свое счастье. − Она блаженно улыбалась. − Разве могла я вообразить, что найду его в этом городе».

     Она поделилась с Фарухом своими подозрениями относительно занятий брата, и он пообещал помочь. Сказал, что у него есть хорошие связи, − Фарух жил в Париже два с половиной года.

      …Лючия видела из бара, который сделала своим наблюдательным пунктом, как Франко вышел из отеля в сопровождении вертлявого коротышки с золотой цепью на шее. Коротышка соответствовал ее представлению о мафиози, почерпнутому из кино, тем более что он наверняка был итальянцем. Лючия быстро расплатилась с девушкой за стойкой за кружку пива и, выждав несколько секунд, вышла на улицу.

    Она видела, как брат с коротышкой сели в такси. Лючия запомнила номер машины − так делали детективы в кино и в романах. На улице было оживленное движение, и такси застряло в пробке. За это время Лючии удалось поймать машину и она велела водителю следовать за желтым «ситроеном», номер которого заканчивался на две пятерки, добавив при этом, что в нем сидит ее муж, которого она подозревает в измене. (Эти самые слова говорила в подобной ситуации женщина-детектив из какого-то сериала).

      Такси с Франко и коротышкой остановилось возле клиники. Брат вошел вовнутрь, коротышка остался в машине.

    Он вернулся минут через десять, которые показались Лючии вечностью, под руку с Марией. Коротышка выскочил из машины и поцеловал ей руку. Потом все трое укатили,

    Машина с Лючией следовала по пятам желтого «ситроена». Он притормозил на бульваре Сен-Мишель возле дорогого  ресторана. Все трое в него вошли. Расплатившись с водителем, Лючия последовала за ними. Это было рискованно, но другого выхода она не видела. Впрочем, женщина-детектив из того же сериала поступила точно так же.

     Лючия села в углу возле окна. В ресторане было мало посетителей, и столик, за который сели интересующие ее люди, был как на ладони. Возле него засуетился официант. Жесты коротышки, листавшего меню и делавшего заказ, были небрежны и слегка брезгливы. По тому подобострастию, с которым склонился над ним официант, Лючия поняла, что коротышка числится в уважаемых клиентах, и это лишь укрепило в ней уверенность в том, что брат связался с мафией.

    Она велела принести пива, которое стоило здесь в три раза дороже, чем в баре напротив отеля. Увы, из ее угла не было слышно, о чем говорят за тем столиком, однако, судя по лицу Марии, этот разговор ее не интересовал.

     «Если спросить у нее, о чем они говорили, наверняка не вспомнит − последнее время ей на все наплевать, − размышляла Лючия, потягивая пиво. − У нее нет тайн от Франко, а потому спрашивать опасно: выболтает. Дуреха… Но мне во что бы то ни стало нужно знать, о чем они говорят. Хотя бы несколько слов подслушать…»

     Лючия обратила внимание на картину на стене. Это было нечто абстрактное в розово-желтых тонах. Лючия терпеть не могла абстрактную живопись, но сейчас сделала вид, будто заинтересовалась картиной, встала из-за столика и, слегка покачивая бедрами − так делали все парижанки, − направилась к картине. Она была уверена, что останется неузнанной.

     От картины в розово-желтых тонах она перешла к другой, в серо-зеленых, висевшей поближе к интересующему ее столику. Сюда уже долетал голос коротышки − он говорил по-итальянски, − но слов было невозможно разобрать. Следующая картина − красно-белая мазня − висела по соседству со столиком. Лючия колебалась совсем недолго. Она поправила парик и очки и смело шагнула к ней.

       −…Всего на два дня… Босс питает слабость к семейным парам… В Рио сейчас не жарко, − услышала она.

       − Я не могу, − сказала Мария. − Моя сестра… я должна быть с ней.

      Лючия почувствовала, как засвербело в носу,  и сделала глубокий вдох − еще не хватало сейчас чихнуть. Она смотрела на картину, расплывающуюся перед глазами красными кругами.

     − Это имеет большое значение для вашего мужа… Большие деньги… Ваша сестра поймет… − долетали до нее обрывки фраз коротышки.

       − Потом… сразу уедем… Лиззи… музыкальное образование, − говорил Франко.

        − Я никуда не поеду, пока Сью не станет лучше, − решительно заявила Мария. − Франческо может лететь в Рио сам.

       Лючия громко чихнула.

       За столиком воцарилось молчание.

       Лючия стояла, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя на себе взгляды трех пар глаз.

       − Мария, прошу тебя, − сказал Франко.

    Лючия не слышала, что ответила брату невестка, − она направилась к своему столику, по пути задержавшись на полминуты возле розово-желтой мазни − она еще играла роль любительницы абстрактной живописи. Потом залпом допила пиво, положила деньги в пустую пепельницу и вышла на улицу.

       Ей было необходимо переварить услышанное.

 

 

     − Это очень нехороший человек. Очень. Мой старший брат работает на кухне в «Габриеле». Я спрашивал у него. Он говорит, этот человек убил другого плохого человека. Об этом даже в газетах написали, но его все равно не посадили в тюрьму. Это очень плохой человек, Лулу.

        − Не называй меня так, − сказала Лючия и игриво шлепнула Фаруха по костлявой спине. − Я честная девушка, а не какая-нибудь певичка из кабаре. − Они лежали нагие в постели. Лючия на спине в позе мыслителя, положив под  голову руки и устремив взгляд в низко нависающий потолок. Фарух на левом боку, держа голову на весу и не в силах оторвать взгляда от изобилия прелестей своей подруги. Последнее время он потерял сон, аппетит и даже какой бы то ни было интерес к жизни. Все время хотелось одного: смотреть на Лючию, заниматься с ней сексом, снова смотреть. Ничего подобного с ним никогда не случалось.

     − Не буду, госпожа. − Он провел ладонью по ее мягкому большому животу, долго ласкал указательным пальцем роскошный глубокий пупок.

       − Ты мешаешь мне думать, − сказала она, тем не менее наслаждаясь его ласками. − Франко все-таки мой родной брат, хоть последнее время я его почти возненавидела, ну, а Марию я люблю больше, чем сестру. − Лючия беспокойно заерзала, и Фарух нехотя убрал руку, решив, что ей надоели его ласки. − Мария сказала, что должна быть с сестрой. Какой еще сестрой? Она никогда не говорила мне ни о какой сестре. Кто такая эта Сью? − недоумевала Лючия.

        − Это все козни того плохого человека. Он морочит мозги твоим родственникам. У него много денег. Керим сказал, у него очень много денег.

      − А что еще сказал твой Керим? − Лючия повернула голову и тут же отметила, что фаллос Фаруха снова значительно увеличился в размере. А ведь они закончили сеанс любви всего каких-нибудь пятнадцать минут назад. Она ощутила приятное жжение внизу живота, но попыталась сосредоточиться на своих мыслях. Сейчас очень важно принять решение.

      − Керим говорит, мы должны  держаться подальше от этого человека. У него очень длинные руки. Его приятели убили другого плохого человека аж в Бразилии. Лу… Госпожа, я боюсь за тебя. Если с тобой что-то случится, я… я повешусь.

        − Скажите на милость, какой примитивный способ покончить с жизнью выбрал мой возлюбленный, − сказала Лючия, изо всех сил пытаясь скрыть, что ее растрогали слова Фаруха. Повлажневшие глаза выдали ее состояние,  обрадованный Фарух с проворностью дикой кошки очутился сверху и в мгновение ока овладел ею.

       − Мы поженимся, и я увезу тебя в Анталию, − шептал он, отдыхая на ее широкой мягкой груди. − У моих родителей свой дом. Они будут очень рады. Когда они увидят тебя, они поймут, что я не мог поступить иначе. У нас родится много детей, − бормотал Фарух.

      − Ненавижу детей. Орут не переставая и какают в пеленки. Вот Лиззи была замечательной малышкой. Представляешь, начинала кряхтеть, когда ей хотелось какать. И была такая тихоня, что мы, помню, боялись, не больная ли она, − с удовольствием вспоминала Лючия. − А твои родители… они не будут против нашего брака? Ведь я американка и католичка, а ты…

        − Нет, что ты. Отец будет очень рад. Ну, а мама всегда и во всем с ним согласна. У нас совсем не религиозная семья, хоть мы и чтим Аллаха и его пророка на Земле Мухаммеда. Но мы никакие не фанатики, как некоторые. У нас в городе тоже есть католический храм. И даже синагога. − Он вздохнул. − Правда, в Париже мы, наверное, не сможем пожениться − у меня давно просрочена виза. Но это не беда. Я куплю билеты на самолет до Стамбула, и там мы с тобой…

      − Постой, − прервала его мечты Лючия. − Сначала я должна разобраться как следует во всей этой грязной истории, в которую влипли мой брат с невесткой. Я не могу бросить их в беде, понимаешь?

       − Да. − Фарух горько вздохнул. − Я знал, что ты так скажешь. Ну да, я бы на твоем месте сделал точно так же, если бы Керим вдруг попал в дурную компанию…

       − Помолчи-ка, − беззлобно сказала Лючия, и Фарух мгновенно повиновался. − Отец Марии был женат на миллионерше, которая родила ему близнецов. Потом она свихнулась и загудела в психушку. Я прочитала об этом в газетах, когда вспыхнул скандал вокруг романа Марии с этим красавчиком Конуэем. Ну да, во всем был виноват отец Марии − он надеялся опубликовать свою книжку и выступил по телевидению с дурацким рассказом про свое прошлое, стал каяться в каких-то грехах, − вспоминала Лючия. − Мы, американцы, не любим, когда человек рвет на себе рубашку, бьет кулаком в грудь и говорит, что он плохой и грешный. Постой, постой, этой Сью сейчас должно быть года двадцать три или что-то в этом роде.  Она лежит в той самой клинике, откуда позвонил Франко. Но почему тогда в Париж первым вылетел он, а не Мария? Какое он может иметь отношение к этой Сью, как ее… Тэлбот, что ли? − гадала Лючия.

       − Это очень плохой человек, − бормотал Фарух, то и дело проваливаясь в сладкую дрему. − В Анталии всегда тепло… У нас на крыше большая терраса… Там стоят пальмы в кадках и растет большое инжировое дерево. Прямо из стены дома растет. Я люблю рвать инжир с дерева. Давай скорее уедем из этого проклятого города…

       Лючия бережно переложила голову засыпающего Фаруха со своей груди на подушку рядом, встала и подошла к окну. До нее вдруг дошло, что эта Сью, которая лежит теперь в клинике, тоже была любовницей ее братца, что на ее лечение требуется много денег и потому Франко связался с каким-то подонком из мафии. Ну, а Мария по своей глупой доброте во всем потакает мужу.

       «Но что же делать? − размышляла она. − Если их посадят в тюрьму, а рано или поздно это обязательно случится: Франко глуп, а Мария ужасно наивная, − родители не переживут такого удара, ну, а на карьере Лиззи можно поставить крест. Нет, нужно обязательно что-то предпринять…»

     Она решительным шагом направилась к кровати, на которой сладко посапывал измученный несколькими бессонными ночами любви Фарух. Встряхнув его за плечи, она прижала его к груди и сказала:

      −Ты должен мне помочь. И тогда я обязательно выйду за тебя замуж. Даже, может быть, уеду в твою Анталию. Лючия Грамито-Риччи умеет держать слово.

 

 

        − Мне не нравится этот Стефано, − сказала Маша Франческо. − Он от нас что-то скрывает. Я в этом почти уверена.

      Они сидели в летнем кафе на улице Альфреда де Мюссе. В Париже было пасмурно, но очень жарко. Лето близилось к концу, душное и тяжелое для горожан лето.

       − Ты не права, Мария. Я знаю Стефано уже много лет. Отличный моряк, хороший верный друг, − возразил Франческо. − Я ему полностью доверяю. Он из той породы людей, на которых можно положиться в любой сложной ситуации.

     − Но мне кажется очень странным, что он платит тебе большие деньги только за то, что ты привозишь из другого полушария экзотических рыбок и прочую живность, − заметила Маша.

     − У каждого свой бизнес. Стефано посчастливилось найти золотую жилу, и он разбогател. Я, наверное, так и умру неудачником.

         Маша слегка коснулась руки мужа и виновато улыбнулась.

         − Не говори так, Франческо. Это… жестоко.

       -- Знаю. − Он вздохнул и помешал остывший кофе. − Так или иначе, но у меня есть семья, и я обязан обеспечивать ее всем необходимым.

         − Мы ни в чем не испытываем нужды. Ты всегда был очень хорошим мужем, − сказала Маша и опустила глаза в чашку.

         − Был?

        − Прости. Я оговорилась. Идем отсюда − кажется, дождик будет. − Маша быстро встала и повесила через плечо сумку. − Ты на самом деле хочешь, чтобы я полетела с тобой в Рио?

        − Да. В этом городе мы с тобой познакомились. Помню, я понял, как только увидел тебя, что это навсегда. Если хочешь, можем остановиться в том отеле, где ты тогда жила.

      − Нет, Франческо. − Маша вздохнула. − Прошлое пускай останется прошлым. Я не хочу, чтобы ему мешало настоящее. Знаешь, я, наверное, полечу с тобой. Думаю, Сью не обидится.

       − Любимая! − вырвалось у Франческо. В его глазах вспыхнули огоньки, но тут же погасли: у Марии было такое печальное лицо. − Спасибо тебе, − сказал он шепотом и взял ее под локоть. − Сейчас я позвоню Стефано и скажу ему, что ты согласна.

 

 

     − Ах, bellissima, я так рад, что ты сменила гнев на милость и позволила своему мужу сопровождать тебя, − быстро тараторил Стефано, успевая еще и давать указания sommelier[1]. − Поверь мне, это будет восхитительная прогулка. Настоящие медовые денечки. Я свяжусь с Артуром и велю поселить вас в бунгало на берегу океана. Волны прибоя, Южный Крест над головой, любовь… Тебе приходилось бывать в Рио, bellissima?

        − Да. Но я совсем не видела города. Я участвовала в вокальном конкурсе.

     − Fantastico[2]! − воскликнул Стефано, и жестом руки отпустил метрдотеля. − Я сам когда-то пел и даже брал уроки у одного старикашки, который говорил, что из меня выйдет второй Тито Гоби. [3]Представляете, друзья, у меня когда-то был великолепный бархатный баритон.

       Стефано рассмеялся, откинувшись на спинку стула, потом сощурил глаза и внимательно посмотрел на Машу.

       Она чувствовала себя неуютно под взглядом его маслянисто каштановых глаз.

       − У меня будет к тебе одно очень тонкое и очень личное поручение, − заговорил он, подавшись вперед и облокотившись о стол. − Дело в том, что один мой близкий друг, между прочим, человек в высшей степени талантливый и предельно скромный, хотел бы передать невесте в Рио свои последние работы. − Стефано кивнул на большой кожаный планшет, который лежал на стуле  слева от него. − Сейчас я покажу их вам. Это все пейзажи: трава, реки, дома и так далее. Я, собственно говоря, в живописи разбираюсь плохо, но специалисты твердят в один голос, что у парня большой талант. − Стефано открыл планшет и продемонстрировал несколько прикрепленных скотчем к листам картона холстов. − Здорово, правда?

       − Мне нравится. − Маша даже слегка оживилась. − Правда, напоминает Сислея…

       − Сислея? А кто это такой? Он из этих… как их называют, импрессионистов, да? − Стефано нахмурил брови и поерзал на стуле. − Ну нет, мой друг самобытный художник и всех этих старых маляров не признает. Смотри, bellissima,  какие у него свежие краски. В этом углу еще даже немного липнет.

       − Вы правы, − сказала Маша. − Но все равно он много взял у Сислея.

      -- Ну и черт с ним, с Сислеем, − буркнул Стефано, засовывая холсты в планшет. − Это еще нужно доказать. Ты повесишь планшет на свое изящное плечико, твой муж понесет мольберт, короб с красками и прочей оснасткой − и никакая dogana[4]  не посмеет придраться к очаровательной женщине, решившей провести уик-энд в Рио и запечатлеть его восхитительные пейзажи на своих полотнах.

      − Я все поняла. Я это сделаю.

      − Умница. − Он хлопнул Франческо по плечу и широко улыбнулся. − Я всегда знал, что твоя жена − настоящее сокровище. Назад, как обычно, поедет аквариум с рыбками. Эта чертова старуха купила замок в Руане и теперь хочет, чтобы в каждой комнате, а их там больше сотни, стояло по аквариуму с золотыми рыбками из Рио-де-Жанейро.

      В тот вечер Маша выпила много марсалы. Это было крепкое вино. Оно притупило все ее чувства, кроме тоски.

      Тоску не брало никакое вино.

 

 

      − Проклятье, на этой развалине мы вряд ли за ними поспеем. Ты что, угнал этот драндулет из музея?

     Фарух сидел за рулем старенького обшарпанного «фиата», который позаимствовал на несколько часов у старшего  брата. Лючия, в малиновом шарфе вокруг головы и атласном жакете ядовито бирюзового цвета, восседала рядом. Она старалась не упустить из вида синий «мерседес», за рулем которого сидел сам Стефано.

     − Shit[5]! Они, судя по всему, едут в аэропорт, но почему этот тип выбрал такую длинную дорогу? − недоумевал Фарух. − Правда, здесь меньше светофоров. Ага, кажется, они собрались сделать остановку. Я был как-то в этом квартале − там жила одна дама, которая…

   Фарух вдруг зажал рот ладонью и с опаской покосился на свою подругу. Однако Лючия сохраняла непроницаемо торжественное выражение лица.

     «Мерседес» остановился возле дома, цокольный этаж которого был отделан розовым пористым камнем. Это был богатый дом, и едва открылась дверца машины, как появился швейцар в ливрее.

     − Кажется, они собираются войти туда втроем, − комментировала Лючия. − Правда, Марии, по-моему, не хочется выходить из машины.

     Она следила за происходящим в небольшой бинокль с инфракрасными стеклами, который приобрела по дешевке в каком-то маленьком магазинчике, торговавшем всяким хламом. Их «фиат» стоял под раскидистым деревом, и поскольку на Париж уже опустился вечер, почти сливался с густой тенью от его роскошной кроны.

    − В этом районе живут очень богатые люди. Муж той дамы заработал деньги на поставке оружия в одну африканскую страну. Об этом в газетах писали, она  сама мне показывала, − снова заговорил Фарух.

      − Ты можешь помолчать? − не выдержала Лючия. − Что, все турки такие болтливые?

      − Нет, не все. Дело в том, что я очень счастливый турок, − сказал Фарух, нисколько не обидевшись. − Думаешь, они нас не заметили? Потому что если они нас заметили…

      − Боишься за свою шкуру? − язвительно поинтересовалась  Лючия. − Если будут стрелять, скорей попадут в меня − тебя

 

[1] Метрдотель по винам (фр.)

[2] Невероятно (итал.)

[3] Великий итальянский баритон ХХ века.

[4] Таможня (итал.)

[5] Дерьмо, дрянь (англ.)