примут за мою тень.

      − Но я боюсь за тебя, а не за себя, − возразил Фарух. − Понимаешь, ты уже наверняка успела забеременеть от меня − мы ведь совсем не предохранялись. А, значит, я могу спокойно умереть. Ведь долг каждого человека оставить на Земле свое семя, из которого потом произрастет…

       − Черт, этого мне еще не хватало. Что я скажу родителям? Еще на самом деле накаркаешь. Смотри, кто-то вылез из кустов и крадется к их машине. Собака, что ли?.. Нет, не собака. Святая Мадонна, зачем он щупает дно машины?

     Фарух выхватил из рук Лючии бинокль и внимательно вгляделся в темноту, слабо разбавленную светом двух фонарей возле подъезда. Человек уже отошел от машины и теперь на четвереньках пятился к кустам.

      − Пора сматываться, − заявил вдруг Фарух, возвращая Лючии бинокль. − Он прикрепил взрывное устройство. Когда оно сработает, полиция оцепит весь район и начнет  проверять документы. У меня просрочена виза, и они…

       − Мы обязаны их предупредить, − прервала Фаруха Лючия. − Я сейчас вылезу из этого проклятого драндулета. Эй, выходи − с моей стороны испорчен замок.

       Она толкнула Фаруха так, что он очутился на земле.

     В это время открылась дверь подъезда, и все трое в сопровождении швейцара вышли на улицу. С плеча Марии свисал большой планшет, Франко нес мольберт и ящик с красками, в руках у коротышки был букет роз.

     − Arrivederchi[1], -- бросил коротышка швейцару. − Надеюсь в следующий раз ты не станешь требовать у меня документы. Иначе я пожалуюсь твоему хозяину, и он вышвырнет тебя на помойку. Ясно?

      Швейцар замер возле распахнутой двери и взял под козырек.

     Лючия застряла между рулем и сиденьем. Проклятый «фиат»! Не больше ящика из-под апельсинов. Но ей во что бы то ни стало нужно успеть предупредить невестку и брата об опасности.

      Она видела в лобовое стекло, как Франко, открыв заднюю дверцу «мерседеса», усадил Марию, потом сел сам.

    -- Нет, нет! − кричала Лючия, барахтаясь в машине. − Bomba, esplosione, morte[2]!  − твердила она, вдруг начисто забыв английские слова. Наконец ее правая нога коснулась земли. Фарух схватил девушку за талию и попытался пригнуть к земле, но она оттолкнула его и бросилась к «мерседесу».

      − Франко! Мария! − кричала она, размахивая руками. − Я − Лючия! Там бомба!

      Раздались два приглушенных хлопка − словно где-то треснула ветка. Лючия почувствовала жгучую боль в правой ноге. Но ее это не остановило. Она видела, что коротышка уже уселся за руль и вот-вот включит зажигание.

       − Франко! − завопила она изо всей мочи и почувствовала, как под ней подкосились ноги. − Береги Марию!

     Пламя ослепило ее, взрывная волна отбросила на клумбу с резко пахнущими цветами. Кто-то громко вскрикнул. Потом воцарилась тишина. Ее разорвал вой сирен, который болью отозвался во всем ее теле. «Значит, я жива, − думала Лючия. − Святая Мадонна, если я жива, Лиззи не останется сиротой…»

 

 

       Франческо узнал Лючию мгновенно. И сразу вспомнил, что уже несколько раз встречал ее в Париже, но не узнавал. Сейчас она смешно махала руками и что-то кричала.

       − А это еще что за пугало? − удивился Стефано. − Похоже, она желает нам смерти.

      Франческо видел, как Лючия оседает, и вдруг отчетливо услышал ее последние слова. Это был приказ, и он вмиг на него отреагировал − прижал Марию к сиденью, закрыл своей спиной.

       Боль была нестерпимой. Он вскрикнул и захлебнулся собственной кровью.

 

 

      Амалия Альбертовна очень изменилась за последние годы: разъехалась вширь, стала одеваться неряшливо и безвкусно, подолгу валялась в постели, глядя в потолок и непрерывно что-то жуя.

    С тех пор, как она вернулась к мужу, между ними установились нестерпимые отношения. Ее угнетала его постоянная ирония по любому поводу. Словно жизнь была для него лишь мишенью для насмешек. А ведь это была и ее жизнь тоже.

    Амалия Альбертовна знала, что у мужа кто-то есть, хоть он и не говорил об этом открыто. Поначалу он вроде обрадовался ее возвращению, однако в первую же ночь лег спать на диване в гостиной, предоставив в распоряжение Амалии Альбертовны спальню. Со временем она почувствовала облегчение оттого, что ее освобождали от исполнения супружеских обязанностей. Но поначалу было одиноко.

     Теперь ей было никак.

    Лемешев работал в администрации Балтийского пароходства и в плаванья больше не ходил. У него был нормированный рабочий день обычного советского служащего, но раньше одиннадцати-двенадцати он домой не являлся. Готовить для себя Амалии Альбертовне было лень, и она лишь покупала сладости и деликатесы. А еще целыми днями пила чай, в который добавляла коньяк или ликер. День проходил незаметно. Ночь тянулась бесконечно долго.

     В одну из таких длинных ночей Амалия Альбертовна поняла, что должна перед смертью повидаться с сыном…

     Мысль о смерти стала посещать ее давно, чуть ли не с первого дня возвращения к мужу, однако Амалия Альбертовна была уверена, что никогда не сумеет наложить на себя руки. Но и цепляться за жизнь она не собиралась. «Все случится само собой, − думала она. − Зачем мне жить? Это так скучно и однообразно».

     Она встала с кровати, зажгла свет и, достав со шкафа чемодан, стала без разбора кидать в него вещи.  Она не знала, для чего ей были нужны, к примеру, платья, которые на ней не сходились, но у нее сохранился рефлекс: в дорогу следует собирать чемодан.

      Потом она облачилась  в черный костюм из американской фланели, который сшила совсем недавно и в котором, как она решила, ее положат в гроб. Надела новые сапоги, покрасила перед зеркалом губы и, подхватив чемодан, вышла в прихожую.

       − Ты куда? − спросил Лемешев. Он стоял в дверях гостиной в трусах и майке.

       − К Ванечке. − Амалия Альбертовна сняла с вешалки плащ. − Ты не волнуйся, я скоро вернусь.

       − Брось глупить. Зачем тебе к нему ехать? Неужели ты не понимаешь, что он не хочет нас видеть?

      − Я не стану ему надоедать, − сказала Амалия Альбертовна, засовывая руки в рукава плаща. − Только поцелую, обниму, поглажу по голове. Мишенька, ты помнишь, как пахнет от его волос? Совсем как в детстве. Я сразу же уеду, чтобы не мешать ему. Если хочешь, Мишенька, поедем вместе.

        И она посмотрела на него просительно.

        − У меня работа, сама знаешь, − сказал Лемешев, отводя глаза в сторону. − И тебе ни к чему ехать. Глупости все это.

        − Нет, я поеду, − возразила Амалия Альбертовна, застегивая плащ. − Он написал в последнем письме, что любит нас.

        − Это ничего не значит, так все пишут. Любил бы, мог бы сам приехать. Великовозрастный балбес, вот он кто. Имея такую специальность и мозги…

       − Специальность тут не причем, − встала на защиту сына Амалия Альбертовна. − Над мальчиком довлеет страшный рок. От самого рождения. Он ни в чем не виноват. Это… наследственность.

        − Чушь. Бабские бредни. Каждый человек хозяин собственной судьбы, − сказал Лемешев, закуривая папиросу. − Если я, к примеру, не желаю что-то делать, меня никакой рок не заставит.

         − Это тебе так кажется, Мишенька. Каждый человек − раб своей судьбы. Ты тоже.

         Амалия Альбертовна взялась за ручку двери, намереваясь выйти.

         − Постой! − вдруг не на шутку разозлился Лемешев. И больно схватил жену за плечо. − Я не отпущу тебя.

       − Почему? Ведь если со мной что-то случится, тебе только лучше будет. Я для тебя настоящая обуза. Пусти, Мишенька, пожалуйста.

         − А я сказал, никуда ты не поедешь!

         Лемешев схватил жену за плечи обеими руками и попытался оттащить от двери.

         Она почти не сопротивлялась.

         − Это ни к чему не приведет. Ты уйдешь на работу, и я все равно уеду.

         − Не посмеешь, − сказал Лемешев. − Я запрещаю. Слышишь?

     − Мне до твоих запретов нет дела. Я хочу повидать перед смертью сына, − тихо, но решительно возразила Амалия Альбертовна. − Пусти по-хорошему.

         Ее рука снова потянулась к дверной ручке.

         Лемешев наотмашь ударил ее по лицу.

       Голова Амалии Альбертовны мотнулась в сторону, в уголке рта появилась кровь. Он успел увидеть ее глаза: они были темными и совсем чужими.

       Он ударил еще и еще. Когда она осела на пол, он стал ожесточенно бить ее ногами.  Она никак не реагировала, и это его распаляло. Он схватил ее за обе руки и поволок в ванную. Она была без сознания, а, может, притворялась. Он зажег газовую колонку, напустил в ванну кипятка, вмиг раздел жену и бросил в воду.

       Брызги обожгли, он отпрянул, прикрыв лицо руками. Когда он отнял их, увидел малиновые груди Амалии Альбертовны, поднявшиеся торчком, и такого же цвета складки жира на животе. Она открыла глаза. В ее взгляде было удивление и никакого укора. Лемешев схватил ее за волосы и со злостью ткнул лицом в воду.

       Потом его стошнило прямо себе на грудь. Амалия Альбертовна еще была жива − он видел это по пузырькам воздуха на поверхности воды. «Черт, почему она не сопротивляется?» − мелькнуло в голове.

     Он вспомнил, что в кладовке стоит канистра с бензином, припрятанная на случай дефицита. Он полил бензин ей на макушку. Потом щелкнул зажигалкой и включил газ.

        Взрывом его выбросило в коридор.

        Он был жив, когда прибыли пожарные и «Скорая».

       − Она сама во всем виновата, − твердил он, едва ворочая окровавленными губами. − Она всегда любила его больше, чем меня…

 

 

       Анджей Ковальски попросил политического убежища у местных властей, и его просьба, как ни странно, была мгновенно удовлетворена. Даже в Москву не пришлось ехать. Ему выдали новенький советский паспорт, на предпоследней странице которого стояла жирная печать, уведомляющая о том, что он состоит в законном браке с Анастасией Ивановной Брянцевой. Огласки в прессе это дело по какой-то причине не получило − видимо, таково было распоряжение сверху. Анджей знал, что за ним наблюдают недремлющие органы, но это его нисколько не смущало. Во-первых, он не занимался шпионской деятельностью, во-вторых, ему слегка льстило, что его персоной интересуются.

       Работу ему предложили почти мгновенно: заместителя главного редактора местной газеты. Он шутил по этому поводу, что осталось только вступить в партию и, глядишь, через годик-другой предложат кресло главного редактора «Известий», а то и «Правды».

       Их брак был необычным. Кстати, его идея возникла у Анастасии Ивановны. Как-то за обедом она сказала Анджею:

     − На работе я говорю, что ты мой  муж. Пообещала устроить банкет или прием в честь этого события. Не возражаешь? Понимаешь, это повышает мой статус в глазах сослуживцев. − Она усмехнулась. − Я, кажется, начинаю чувствовать вкус к жизни и даже становлюсь в некотором роде карьеристкой. Так ты не возражаешь?

      − Бог мой, конечно же, нет. Какой же я дурак, что первый не предложил тебе это! − Анджей хлопнул себя по лбу, встал, и, подойдя к Анастасии Ивановне сзади, обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

        Анна Нестеровна, тактично кашлянув, удалилась на кухню.

     Сослуживцы, приглашенные в местный ресторан, где был заказан стол на пятьдесят персон, отметили, что жених выглядит моложе невесты, хотя по паспорту было наоборот. Женщины слегка злорадствовали по этому поводу и пытались строить глазки худощавому подвижному американцу с типично славянским лицом. Мужчины завидовали его стройной фигуре и непринужденной манере общения и думали о том, что он, конечно же, пожалеет о своем выборе. (Имелось ввиду гражданство, а не жена.) Но все равно было по-настоящему весело. Разумеется, никто и не подозревал, что новоиспеченные супруги вовсе не супруги (они не только спали в разных комнатах, но не обменялись даже ни единым сколько-нибудь чувственным поцелуем). Анастасия Ивановна краснела, когда кричали «горько» и, неумело обхватив Анджея за плечи, прижималась к его губам своим горячим крепко сжатым ртом.

      Домой вернулись под утро, а поскольку дело было накануне выходных, Анджей предложил прогуляться в поле. Анастасия Ивановна с радостью согласилась, сняла туфли на высоких каблуках, колготки, надела сарафан, вынула из головы шпильки.        Анджей переодеваться не стал. Он ждал жену в столовой, постепенно наполнявшейся алым светом утренней зари.

      Бродили до полудня. Отдыхали в стоге свежескошенного сена, лежа друг от друга на приличном расстоянии и оба думая о том, что их ненормальные с точки зрения нормальных людей отношения вполне их обоих устраивают и ими следует дорожить.

     − Как хорошо, − сказала Анастасия Ивановна, нежась в мягком сене. − Если бы мне сказали об этом три года назад, ни за что бы не поверила. Мужчины такие скоты. Ты даже представить себе не можешь − какие…

       − Почему же? − возразил Анджей. − Я сам был когда-то, как ты выражаешься, скотом.

     − Вот уж никогда не поверю… − Анастасия Ивановна потянулась и застегнула пуговицу на груди. − Скотами рождаются, скотами умирают.

     − В данном случае ты не права, Стася. Помню, в юности мне хотелось попробовать всего. И это, как ты выражаешься, самое настоящее скотство. Мне казалось, я должен узнать о жизни как можно больше. А мужчина склонен познавать окружающий мир главным образом через свои отношения с женщиной. Так вот, могу тебя заверить, я предал всех, кого любил. То есть бросил на произвол судьбы. Мне сейчас кажется, я сделал это из малодушия. Романтики больше всего на свете боятся остаться разочарованными.

       − Я не понимаю тебя, Андрюша, − сказала Анастасия Ивановна. − Как можно уйти от того, кого любишь?

       Анджей   усмехнулся.

      − Для меня самого это до недавних пор оставалось загадкой. Более того, долгие годы я был уверен, что обладаю сильным характером. Пока не понял, что это совсем не так. На самом деле я самый настоящий трус и неудачник.

     − Это попахивает достоевщиной, − заметила Анастасия Ивановна. − Я почему-то не люблю этого писателя. Мне кажется, почти все его герои люди психически ненормальные.

       − Это так. − Анджей вскочил и, стряхнув с брюк сено, подал Анастасии Ивановне руку и помог подняться.

     − Но я, представь себе, не импотент: мне снятся сладострастные сны, я… − Он осекся, прищурил глаза и внимательно посмотрел на жену. − Да, я продолжаю считать женщин существами возвышенными, окутанными романтической тайной. Но мне почему-то уже не хочется эту тайну разгадывать. Вероятно, по той причине, что в дураках оставаться совсем не комфортно, как выражаются нынче.

      − Понятно. − Анастасия Ивановна обиделась, но постаралась не подать вида. − Нечто аналогичное испытываю и я. Пошли. Мама  наверняка ждет нас завтракать…

      Что касается журналистики, тут Анджей был профессионалом с большой буквы, но, разумеется, оценить это могли лишь единицы. При нем газета стала интересной, увеличила тираж. Естественно, у него появились завистники, даже враги. Но и недругов обезоруживало нежелание Ковальски вступать с кем бы то ни было в перебранку, плести интриги.  Казалось, этот человек доволен и мизерным окладом, и низкими гонорарами. Его не выводили из себя инквизиторские изощрения провинциальной советской цензуры, убогий быт, не волновало отсутствие каких бы то ни было перспектив. Органы это озадачивало и заставляло усиливать бдительность. сослуживцы недоумевали… Анастасия Ивановна с энтузиазмом играла роль горячо любимой супруги.

       Жизнь Анджея Ковальски, как и жизнь провинциального города N текла своим неспешным чередом.

       До той поры, пока не началась война в Афганистане.

 

 

      Анджей не одобрял, но и не осуждал советскую политику в отношении этой бедной мусульманской страны. Точно так же в свое время он не испытывал никаких чувств по поводу вторжения во Вьетнам американцев. Подобные события Анджей Ковальски привык расценивать с сугубо профессиональной точки зрения. В нем, как и тогда, вновь проснулся жгучий интерес к военной журналистике, он бредил репортажами, которые мог бы передать независимым агентствам из этой в настоящий момент самой горячей точки в мире. Впервые за последние годы он пожалел о том, что сменил гражданство. Ночами он слушал «Голос Америки» и прочие так называемые свободные волны, и его выводила из себя бездарность идеологов антисоветской пропаганды. Днем читал советские газеты и смеялся над тем, что в них писали. Он дал себе слово, что рано или поздно непременно попадет в Афганистан в качестве независимого журналиста. Он был уверен в том, что война продлится долго.

     Когда в их город привезли первый цинковый гроб, и Анастасия Ивановна, сообщая эту новость, сказала за ужином: «Я считаю наше правительство шайкой преступников», а в Анне Нестеровне вдруг вскипел патриотизм, и она обозвала дочь «скудоумной мещанкой», Анджей понял, что просто обязан написать статью, в которой скрупулезно проанализирует раскол в советском обществе, вызванный афганской войной. Но он должен не просто написать эту статью, а непременно опубликовать ее. Здесь это, разумеется, невозможно. Он пил чай, не очень вникая в спор матери с дочерью, и думал о том, что в Европе война, как правило, вела к развалу системы, ее развязавшей, выступала в роли ее могильщика. Неужели Советский Союз не понимает, что его ждет? И Анджею уже слышалось позвякивание лопаты гробовщика о камни на кладбище социализма. Женщины спорили до хрипоты. Он же на вопрос жены: «А что думаешь по этому поводу ты?» − коротко ответил:

       − Из меня никудышный политик.

     В тот же вечер, когда они вдвоем сидели на веранде, Анджею вдруг захотелось выпить коньяка, Анастасия Ивановна поддержала компанию. Она мгновенно опьянела и ни с того ни с сего расплакалась, уронив голову на стол.

        − В чем дело? − удивился Анджей. − Я тебя чем-то обидел?

        -- О Господи, нет, конечно. Это нервы. − Анастасия Ивановна все никак не могла успокоиться. − Последнее время я живу на нервах.

       Анджей   встал и, подойдя к окну, стал барабанить пальцами по тоненько позвякивающему стеклу.

       − Я тебя прекрасно понимаю, − сказал он. − Видишь ли, дело в том, что…

       − Ты меня не понимаешь. Дело в том, что я сама этого не хочу.

     Он обернулся и посмотрел на нее с изумлением, словно увидел впервые эту женщину с полными белыми руками и добрым заплаканным лицом.

       − Не хочешь? Но почему?

      − Боюсь тебя потерять. Ты уйдешь, как только это случится. Мне снился сон… Я не верю снам, но там было как на самом деле. Я очень боюсь потерять тебя, Андрюша.

       − Послушай, махнем в Москву, а? − вдруг предложил он. − Я, кажется, засиделся на одном месте. Да и ты тоже. Решено?

 

 

      Им забронировали номер в гостинице «Варшава». Когда Анастасия Ивановна вошла в комнату и увидела одну широкую кровать, застланную мохнатым синтетическим покрывалом в серо черную клетку, она растерялась.

        − Андрюша, но… − начала было она и осеклась, увидев озорную улыбку на его лице.

       − Мы положим между нами вот это, − сказал он, вытаскивая из портфеля черный складной зонт. Нахмурился, подумав о том, что зонт формой смахивает на тот золотой фаллос, которым он ублажал при первой их встрече Сьюзен Тэлбот, тряхнул головой и расхохотался. − Прости за двусмысленность, ладно? Клянусь, это вышло случайно…

        Он повел жену обедать в «Националь».

    Анастасия Ивановна была в восторге от изысканных закусок и горячих блюд, сервировки стола и вида из окна на кремлевские башни под густо синеющим московским небом. Потом они пошли по улице Герцена в сторону Никитских Ворот, и Анджей предложил зайти в Консерваторию. Там только что началось второе отделение симфонического концерта, их пропустили без билетов. Это была современная музыка, и у Анастасии Ивановны разболелась голова. Они вышли на воздух и решили пройтись до гостиницы пешком.

       − Стася, ты завтра пройдись по магазинам. Вот тебе деньги. − Он на ходу переложил из кармана пиджака в ее сумочку две запечатанные пачки новых двадцатипятирублевок. − Оденься, обуйся, ну, и все прочее. А у меня… Понимаешь, у меня очень важная встреча. Ты не жди меня к обеду, ладно?

       − Зачем мне столько денег? Да тут целое состояние, − растерянно проговорила Анастасия Ивановна.

       − Ерунда. − Он остановился, зашел вперед и, приподняв ее лицо за подбородок, вдруг по-настоящему страстно поцеловал в губы.

     Она не успела его оттолкнуть. Ей стало жгуче стыдно − вокруг столько народу. Она вспомнила о широкой кровати в их комнате и поняла, что это неминуемо случится.

 

 

      От прежних времен Анджей сохранил в памяти несколько телефонов. Один из них ответил. Его узнали, и он условился о встрече. Шел он на нее не с пустыми руками. Статья получилась. В ней были только факты и их анализ. И никакой идеологии. Тот, к кому он шел, непременно должен был ее оценить.

      Он ехал в метро, чтобы уйти от слежки, если таковая велась. Это была  игра, которая возвращала его в дни молодости. Человек, к которому он ехал, знал его еще по материалам о конфликте вокруг Суэцкого канала и уважал за профессионализм.

     − Написано здорово, но ты делаешь слишком далеко идущие выводы, − сказал Ронни, с ходу прочитав статью. − Мне кажется, здешняя система нерушима. По крайней мере, в обозримом будущем.

       − Мне самому так казалось до недавних пор, − сказал Анджей, с удовольствием затягиваясь настоящим «Мальборо». − До первого гроба, доставленного с театра военных действий в город, где я жил последние несколько лет. Крах произойдет не сейчас, и агония продлится долго, но, поверь мне, когда это случится, на защиту старого выйдут единицы против тысяч и тысяч тех, кто будет его ниспровергать. Порой я готов поверить в то, что план этой агрессии был разработан  в кабинетах Центрального Разведывательного Управления. Но это уж слишком смахивает на шпионские сериалы.

       − Когда дело касается внешней политики, слишком не бывает ничего, − возразил Ронни, засовывая статью себе в папку. − У нас в Америке ты вряд ли найдешь много единомышленников, однако уверен, большинству это будет интересно. Ты хотел  поговорить со мной о чем-то еще?

       − Да. Я бы хотел вернуться.

       − Вот как? − Ронни удивленно глянула на Анджея поверх своих очков. − И когда?

       − Чем скорее, тем лучше. И без лишнего шума. Я бы не хотел стать причиной очередной антисоветской кампании.

       − Да, последнее время их слишком много и не все по делу. Как будто в мире существует государство, которое не ущемляет прав своих граждан.

       − Самое интересное, что в Штатах я чувствовал это острее, чем здесь.

       − И чем ты это можешь объяснить? − с нескрываемым интересом спросил Ронни.

       − Нашим славянским менталитетом. Тебе приходилось когда-нибудь слышать выражение: «Я − как все?» Нет? А здесь оно звучит на каждом шагу. Все живут в тесноте, и я тоже. Все стоят в очереди. Все получают мало денег. Ну, и так далее. И от этого становится легче жить. Я не знаю, к какой расе принадлежал самый первый идеолог христианской религии, однако его идеи расцвели пышным цветом именно в России. Вы, американцы, всерьез относитесь только к деньгам, мы, русские, лишенные возможности их зарабатывать, пытаемся наполнить жизнь нематериальным смыслом. Первые христиане, как ты помнишь, были рабами. Ронни, американцы должны помочь русским увидеть себя со стороны.

 

 

      Анастасия Ивановна летала по Москве как на крыльях.  Ей нравились просторные светлые магазины, улицы, запруженные нарядными красивыми людьми, она с удовольствием вдыхала запах выхлопных газов… В их городе даже в центре всегда пахло цветами или мокрой корой деревьев, а зимой воздух словно был пропитан запахом антоновских яблок.

   «Да тут же все есть, − думала она, глядя на прилавки больших магазинов. − Три-четыре сорта колбасы, куры, везде сливочное масло… Вот бы у нас так было. Настоящий коммунизм».

     В их городе почти все продукты распределялись по карточкам. Это произошло как-то незаметно, и многие даже испытали облегчение оттого, что исчезли километровые очереди. Те, кто ездил в командировку или в гости в Москву и Ленинград, рассказывали об изобилии в магазинах. Таких, кто бывал за границей, Анастасия Ивановна пока не встречала. Она считала по своей наивности, что жизнь в Москве ничуть не хуже жизни в Париже или любой другой столице  цивилизованного мира. Возможно, даже лучше, думала она. По крайней мере, в Москве чище.

    Так писали в газетах и в журналах те, кто побывал за рубежом. У Анастасии Ивановны не было причин не верить этим людям. Подтверждением тому, что жизнь в нашей стране лучше, чем на Западе, служил выбор ее мужа. Она была достаточно самокритична, чтобы не верить в то, что он принял советское гражданство из любви к ней.

       Правда, минувшей ночью она в это почти поверила.

     Ей было стыдно своего уже немолодого тела, и она попросила мужа погасить свет. Только когда он это сделал, сняла ночную рубашку и, аккуратно сложив, положила на тумбочку возле кровати.

      От него пахло коньяком и сигаретами. Эти запахи перенесли Анастасию Ивановну в иной мир, в котором жили любимые киногерои, дикторы Центрального телевидения, эстрадные певцы… За долгие годы одиночества она привыкла расходовать на них запас любви и принимать на свой счет растиражированную на всю страну улыбку, наигранно заинтересованный взгляд и даже слова любви. Потом, когда в ее жизни появился Анджей, когда она поняла, что полюбила его и очень боится потерять, Анастасия Ивановна приказала своей плоти молчать. Плоть оказалась послушной. Анастасию Ивановну целиком поглотили духовные взаимоотношения с мужем, она была покорена его чуткостью, и все остальное отошло на задний план.

       И вот теперь ее тело хочет мужчина, которому она давно отдалась душой.

       Ей стало не по себе, Она напряглась. И когда его ладонь коснулась ее живота, попыталась вобрать его под ребра.

       − Не надо, − сказал Анджей. − Ты нравишься мне такой, какая есть. Я не хочу никакой другой женщины.

     Она не испытала оргазма, но каждая клеточка ее тела бурно ликовала. Импульсы наслаждения посылал мозг, отчего оно казалось возвышенным. «Ты занимаешься любовью с таким мужчиной", − звучало в ней, и это сковывало плоть, зато возбуждало дух. Анджей  сказал, что она изумительная женщина и что с ней можно заниматься любовью несколько часов подряд. Она не смогла объяснить ему, почему не испытала оргазма (Его это обстоятельство, похоже, слегка расстроило. Правда, он почти мгновенно заснул. Зато утром снова захотел ее любви.)

     …Она купила австрийский костюм-тройку, гэдээровские комбинации и колготки, французские духи, чехословацкие сапоги… Устыдившись своей жадности и эгоизма, стала покупать трусы, майки, носки, рубашки − для мужа.

     В гостиницу Анастасия Ивановна вернулась около пяти, нагруженная картонными коробками и полиэтиленовыми сумками.   Анджея еще не было. Она легла, решив дождаться его возвращения, хотя была очень голодна.

     Он не появился и в восемь.

   Анастасия Ивановна стала нервничать. Открыла сумочку с лекарствами, решив накапать валокордина. В ней она обнаружила сложенный вчетверо листок.

      «Спасибо. И не надо слез. Я себя здесь исчерпал. Если когда-нибудь мне позволят вернуться, обязательно увидимся. Тебя никто не тронет − я ухожу без лишнего шума. Я оказался недостойным твоей любви».

      Прочитав записку, Анастасия Ивановна еще долго держала ее в руке. Потом одну за другой высыпала на ладонь таблетки тазепама из маленького стеклянного пузырька и, разложив их на три кучки, проглотила одну за другой, запивая горячей водой из-под крана. Переоделась во все новое, разумеется, и не подумав оторвать ярлыки. Легла на кровать, сложила на груди руки и закрыла глаза.

      Через несколько минут она вспомнила, что у  Анны Нестеровны недавно одна за другой поумирали все сестры. И что у нее сахарный диабет и хронический пиелонефрит. Еще она вспомнила, что отец перед смертью переписал дом на нее, и у матери теперь наверняка возникнут проблемы с Виктором, сыном отца от первого брака. Мать не переживет суда.

       Анастасия Ивановна протянула руку, сняла телефонную трубку и набрала «03».

 

 

      Сью держалась великолепно. Это она распоряжалась ритуалом похорон, направляя его в должное − в меру торжественное и в меру скорбное − русло. Она восседала в инвалидной коляске, вся задрапированная в черный шелк и с абсолютно сухими, горевшими возбуждением глазами. Тэд стоял за ее спиной, послушный каждому слову и жесту сестры. Когда все было закончено, и свежий холмик покрыли пышные венки живых цветов, она кивнула головой Тэду, и тот подвез ее к Маше, сидевшей на корточках возле могилы.

      − Все о′кей, сестра, − сказала она. − Кэп хочет, чтобы ты жила. И я этого хочу. А желание Сью Тэлбот − закон. Нам пора. Кэп был истинным итальянцем, и мы обязаны почтить его память в кругу его соплеменников. В их компании тебе станет легче, сестра. Потом я увезу вас с Лиз в Лос-Анджелес.

       − Я останусь с Джельсомино и Аделиной, − тихо возразила Маша.

      − Не стоит. Вы будете разжигать друг в друге скорбь. С ними останется Лючия − она уже, считай, на ногах, А ты должна думать о Лиззи.

       − Но я не могу уехать сразу. Он… его душа еще здесь.

       − Это все глупости. Не думаю, что Кэп обрадуется, если ты свихнешься из-за него. Мы улетим завтра.

       − Да, но…

     − Хорошо, послезавтра, − решительно заявила Сью. − Тэд, помоги ей, − велела она брату. − Я закажу надгробие в виде парусника. Нет, Кэп, не бойся: никакого гранита и могильных плит. Это будет самый настоящий парусник. Правда, не такой большой, каким ты командовал, когда мы познакомились. Зачем тебе одному такой большой корабль? − Она украдкой смахнула слезу и сказала, обращаясь к брату: − Ну, вот и воссоединилась наконец наша семейка. Думаю, дед будет счастлив. Тем более, что теперь у него появилась еще и правнучка. О, они с Лиззи прекрасно поладят. − Она попыталась улыбнуться. − Моя племянница наверняка оправдает надежды, которые дед возлагал на ее непутевую тетку. Вперед, Тэд, твои сестры проголодались. Ты не знаешь, почему в этом чертовом городе все время капает с неба? − говорила она, размазывая по щекам безостановочно льющиеся слезы. − Пропал мой макияж. Эти чертовы парфюмеры все никак не научатся делать водостойкую косметику.

 

 

[2] Бомба, взрыв, смерть (итал.)