Большой лист

          Ваня с отцом переплыли в лодке через реку, пристав чуть ниже по течению от шалаша.

         − Я не был здесь лет… семнадцать. Да, ровно семнадцать лет, − сказал Толя, карабкаясь на песчаную кручу, намытую земснарядом. Отсюда была видна окутанная серой дымкой предвечерья линия далекого горизонта, почти сросшаяся с лугом.  − Она меня тогда уже не любила, но в ней жила тоска по нашему прошлому.

       Ваня понял, что отец говорит о матери. Он вдруг ощутил боль оттого, что ее нет рядом. Наверное, он должен был ощутить и обиду тоже, но боль вытеснила все остальные чувства.

        − Расскажи мне… о ней, − попросил он отца, садясь на теплый рыхлый песок возле его ног. − Мне нужно знать все, что ты о ней знаешь.

        Толя тоже сел. Краем глаза Ваня видел его вытянутую левую ногу в стареньких брюках защитного цвета. Он ощутил волнение, исходившее от отца.

         − Это… это трудно выразить словами. Все эти годы я думал о ней, обходясь без слов, − начал свой рассказ Толя. − Не знаю, почему случилось так, что она обратила свое внимание на меня, − я тогда был весь в струпьях и зеленке и жил в бараке с двоюродной тетей и ее семьей. А она приехала и забрала меня оттуда. И я очутился в настоящем Раю: море, музыка, девочка-лебедь с большими восхищенными глазами. Это потом я уже понял, что не мной она восхищалась и не меня любила − ей вдруг открылся диковинный мир, а я в это время случайно оказался рядом.

     − Нет, это было не случайно, − неожиданно горячо возразил Ваня. − Я не верю в хаос. В хаос нельзя верить, понимаешь?

      − Я тоже размышлял над этим. − Толя шевельнул большим пальцем ноги, и Ваня понял внезапно, что этот жест передался ему в точности, и даже вспомнил, что уже в раннем детстве в минуты задумчивости всегда шевелил большим пальцем левой ноги. «Выходит, я прав насчет хаоса, − пронеслось в голове. − Ведь если бы в мире царил хаос, вряд ли бы этот жест был мне присущ, а раз он…» Ваня не успел додумать фразу − отец снова заговорил: − Но если в мире царит порядок, его поддерживает кто-то несправедливый и жестокосердный. Я понял это и…

          − Ты отказался от Бога, − спокойно констатировал Ваня. − Ушел из монастыря и…

          − Нет, не так. Когда я уходил оттуда, я еще верил в Бога. Но мне захотелось остаться наедине с моей верой. Хотелось постичь Господа и его пути самому, без подсказки. Я понял, что церковники те же школяры, которые боятся оторваться от учебника. К тому же мне противно лицемерие. Ведь если они верят в существование Всевышнего, как они могут предположить хотя бы на минуту, что он не видит их нечестивые деяния? Да ладно, это их дело. Но самое страшное, что я… одно время считал Машу чуть ли не ведьмой.

          Он беспокойно шевельнулся, и в воду посыпался песок.

         − Она мне весь мир заслонила, − продолжал Толя глухим голосом. − Я обращался с молитвой к Богу, а вместо  него видел ее. Она приходила во сне, подстерегала в часовне, куда я от нее прятался. Там висел большой строгий лик Спасителя в терновом венце. Я плел себе венки из колючих веток акации и однажды носил такой целую неделю. Все было напрасно. Боль физическая лишь усиливала во мне боль душевную. Она с каждым днем становилась нестерпимей.

        − Но ты мог написать ей письмо, позвонить или даже поехать к ней, − сказал Ваня. − Я на твоем месте тоже бы не сделал этого. Я гордый. Тем более, ты был беден.

         − Я страшно страдал из-за этого. Догадывался, что отец не хочет признавать меня, что я помешаю его продвижению по служебной лестнице.  Ведь моя мать умерла в тюрьме, как говорится, во имя Христа. Я побаивался отца и так и не успел полюбить. − Толя вздохнул и снова пошевелил большим пальцем левой ноги. − Представляю себе, что она испытывала… Когда они с Устиньей приехали ко мне − дело было зимой, под самое Рождество Христово, − и я увидел ее лицо, мне показалось, я сойду с ума или что-нибудь с собой сделаю. Наверное, я на самом деле сошел с ума: ведь я ее оттолкнул, предал. Поначалу я гордился, что отказался от того, чего больше всего на свете желал. А потом задумался: во имя чего я это сделал? Во имя того лика в часовне, в глазах которого ясно видел наслаждение предсмертной мукой? И уже тогда задался вопросом: почему Иисус Христос так возненавидел плоть? Весь языческий мир ее обожествлял, слагал гимны в честь богини любви, славил богов плодородия, а Христос призывал к девственности. Ну да, он вынужден был смириться с тем, что род людской будет продолжаться и множиться на Земле, однако самые верные его последователи должны были отказаться от плотской любви. Но почему он считал плотскую любовь нечистой? Мне казалось, когда я прикасался к Маше, что я превращаюсь в бога. Пускай языческого. Но это ощущение парения среди звезд… оно похоже… нет, оно гораздо сильнее того восторга, какое испытываешь в минуты откровения, когда тебе кажется, что Господь внемлет твоим молитвам.

         − Отец, но я думал… Правда, я никогда не молился Богу, но когда я читал в книгах о любви, она всегда казалась мне прекрасной, − смущенно заговорил Ваня. − И поначалу, когда у нас с Ингой случилось это… − Он задохнулся на мгновение, обожженный воспоминанием о наслаждении от ласк Инги. − Но это было совсем не похоже на то, о чем ты говоришь. Я сейчас ненавижу свое тело. Потому что это было так грязно, так…

          Он замолчал и крепко стиснул зубы.

        − Не стану убеждать тебя в обратном. Быть может, и тебе посчастливится встретить ту, что соединит в себе небо и землю, − сказал Толя.

          − Это все выдумки писателей. Я тоже любил художественную литературу. Теперь я ей попросту не верю

        − В ту пору, когда мы с ней встретились, я еще не успел прочитать ни одной книги, кроме Библии, ну и тех, что мы проходили в школе, − продолжал свой рассказ Толя. − Я совсем не думал о женщинах и о любви. В кино меня не водили − нам это было не по карману. Я не мог про нее ничего придумать и полюбил ее такой, какая она была. И, наверное, осталась. Я думаю, она не изменилась.

         − А потом появился этот Ян, − продолжал вспоминать Толя. − Я в ту пору лежал в больнице и думал со злорадством о том, что больше никогда не смогу встать. С Машей в это время приключилось нечто странное: она несколько дней прожила в квартире своей матери, но почти ничего не помнит из того, что там происходило. Там оказалась какая-то цыганка, которая пыталась заставить Яна насильно себя полюбить. Похоже, она их обоих загипнотизировала, но Маша очнулась первой. Дверь была заперта, ключа она не нашла. Тогда она выбралась из окна по дереву и прибежала домой. А потом… Нет, остальное все так странно и неправдоподобно…

        Толя рассказал Ване все без утайки. О своем бегстве из больничной палаты, о водителе автобуса, приютившем его на ночь, о страшном загородном  доме, в котором в муках погибла Маша Большая, о привязанной к кресту женщине, с головы до ног вымазанной ее кровью, как оказалось, дочери того водителя автобуса, пропавшей несколько недель назад…

       Ваня слушал молча, не задав ни единого вопроса.. Солнце больно жгло щеки − он не знал, что это их разъедала соль его слез.

       − Маша любила меня, пока не появился Ян, − заключил свой рассказ Толя. − Только он появился слишком поздно для того, чтобы стать для нее всем на свете. И вовсе не потому, что он, вероятно, на самом деле ее брат по крови.

       − Я очень любил дядю Яна, − сказал Ваня. − Я напридумывал себе в детстве, будто он мой отец, а мама скрывает это от меня, но когда-нибудь обязательно скажет. Почему-то мне и в голову никогда не приходило, что ты… ты мой настоящий отец.

      − В Яне есть что-то от монаха. Правда, я знаю его не так хорошо, чтобы составить о нем правильное представление, но, мне кажется, его любовь к Маше была уж слишком жертвенной. Это была не любовь, а своего рода идолопоклонство. И еще, мне кажется, Ян испытывал чувство вины из-за того, что оказался ее братом. Это была его ахиллесова пята.

     − Его увела та цыганка, − вдруг сказал Ваня, припомнив отчетливо события того вечера в цирке. − Она пыталась подчинить его своей воле, и ей, кажется, это удалось. Инга тоже пыталась подчинить меня своей воле.

 

 

       Ваня переплыл реку ночью. Он изрядно выпил на поминках. Но алкоголь его не взял, а лишь придал ему решимость и отвагу. Вода казалась черной и тяжелой. На берегу его мокрое тело облепила мошкара. Ваня хлопал себя по груди и ногам, потом догадался сорвать ветку и стал обмахиваться ею.

      Шалаш был пуст, но он и не ожидал увидеть в нем Ингу. Он вдруг изо всей силы пнул ногой один из столбиков, на которых тот держался. Крыша накренилась и съехала вниз, обнажив похожие на ребра стропила.

    Ваню охватил азарт разрушения. Он пинал все ногами, ломал руками, потом навалился на шалаш всем телом. Конструкция рухнула на землю. Ваня принялся  с ожесточением топтать  то, что было когда-то шалашом, раскидывая в разные стороны печально пахнущую траву. Наклонился, сгреб в охапку обломки и швырнул в воду. В воздухе мелькнула белая тряпка. Описав медленный полукруг, она не долетела до воды, а зацепилась за торчавшую из нее ветку.

      Ваня съехал вниз, скользя по еще не совсем остывшему после знойного дня  песку, и очутился с головой в воде − здесь был крутой обрыв.  Вынырнув, попытался дотянуться до тряпки.

      Это оказалось не просто. Ствол упавшего дерева лежал на берегу, часть кроны была под водой. Тряпка висела над водой, на высоте примерно его роста. Ваня попытался уцепиться за ветки и стряхнуть тряпку в воду, но больно ударился ногой обо что-то твердое.

     Это привело его в ярость. Не обращая внимания на боль, он стал продираться сквозь ветки напролом. Наконец, уцепился за ту, на которой болталась тряпка и сильно ее встряхнул.  Тряпка упала ему на лицо. Это была косынка Инги, которой она закрывала грудь. Прежде чем зашвырнуть ее подальше в реку, он ее разорвал. И наблюдал, как обрывки медленно затягивает воронка − здесь были ямы, вырытые земснарядом.

       Внезапно он ощутил ужасную слабость и, выбравшись на берег, растянулся на прохладном мокром песке возле самой кромки воды. Болела левая нога. Боль, пульсируя, отзывалась в затылке. Ваня сел. Пальцы на этой ноге были в крови − он сбил ноготь на большом пальце, который теперь повис на тонкой болезненной ниточке. Ване казалось, что это оголенный нерв. Одним рывком он порвал эту нить и на какое-то мгновение от боли чуть не лишился сознания.  Открыв глаза, увидел буксир, который полз по реке, волоча на  длинном тросе низкую темную баржу. На тускло освещенной палубе под  большой полосатой трубой сидела в обнимку парочка. И женщина и мужчина были в тельняшках. По берегу скользнул луч прожектора, больно резанув по глазам Ване. Он заслонил их обеими руками.

       − Эй, на берегу, ты живой? − раздался усиленный рупором голос.

       − …Ой-ой-ой, − тревожным эхом отозвалось в лесу.

       Буксир выпустил из трубы струйку белесого дыма, сопроводив ее сердитым урчанием.

       Ваня вяло махнул рукой.

       − Давай к нам! − раздался веселый женский голос.

      − Иду! − неожиданно громко крикнул Ваня и, не раздумывая, прыгнул в воду. Его подхватило течением,понесло мимо низкого борта баржи. Сзади нее болталась лодка. Ваня ухватился за ее край, перекинул через борт ногу и блаженно плюхнулся на сухое гладкое дно. Потом чьи-то руки помогли ему взобраться на палубу баржи, грозно гремевшей при каждом шаге. Буксир замедлил ход, приближаясь к берегу. Раздался лязг цепи и громкий всплеск от падающего на дно якоря. Ваня очутился в компании крепко подвыпивших людей. Женщина в тельняшке − она была заметно беременна и не слишком уж и молода − перевязала ему рану полоской старой простыни.

       − Красивый хлопчик, − сказала она. − На моего старшенького похожий.  Пойди, поспи в нашу конуру. Да не суй ты ему стакан, − говорила она мужчине в фуражке с якорем, − Рано хлопчику пить. Идем, я провожу тебя, − сказала она, беря Ваню за руку.

       В каюте было жарко и пахло мазутом. Ваня вытянулся на узкой жесткой койке и вдруг почувствовал себя счастливым.

       − Меня Ольгой зовут, − сказала женщина. − А этот, в фуражке и с красным носом, мой муж. Мы всегда вместе плаваем, я даже среднюю дочку на воде родила. Дети мои при мне были − я их  из школы раньше забирала, чтобы в плаванье взять, − рассказывала женщина. − А весной старшенького  в армию проводили. И ни одного письма нету от него. Боюсь я за него, крепко боюсь.

       Ольга замолчала и оглянулась, хотя кроме них в крошечной каюте не было никого.

       − Мне через два года служить, − сказал Ваня, почти засыпая. − И я никаких отсрочек не хочу. − Он с трудом боролся со сном, но ему хотелось сказать этой женщине то, что он совсем недавно, всего несколько минут назад, когда шагал по гремящему железом настилу баржи, понял сам. − Если бы я мог уйти сейчас, я бы избавился от своей инфантильности. Я хочу быть настоящим мужчиной. Чтобы ни одна женщина никогда не смогла подчинить меня себе. − Он провалился в теплую мягкую яму, но ему удалось выбраться оттуда и закончить свою мысль. − Женщина − настоящая отрава. Хуже мышьяка. Она хотела проникнуть в каждую мою клетку. Но вот ей! − Ваня сложил из своих вялых пальцев некое подобие кукиша и, взмахнув ею два раза, пробормотал, теперь уже окончательно засыпая: − Хочу в Афганистан. Кровь… Это можно смыть только собственной кровью.

 

 

      Он жил отныне на буксире, который курсировал между ближайшим портом и земснарядом, обеспечивая его работу. Домашним сказал, что устроился временно матросом на судно.

        Близилась осень. По утрам над водой  поднимался туман. Ваня вставал рано: работы было много, да и сидеть сложа руки последнее время не было никакой мочи. Земснаряд стоял теперь напротив Плавней возле левого − противоположного − селению берега. Буксир привез горючее и продукты для рабочих. Работы по очистке дна осталось примерно на неделю. Буксир встал на якорь в том месте, где река делала поворот. Его маленькая команда построила в лесу шалаш и наслаждалась отдыхом на лоне природы. Ольга варила в закопченном ведре уху и пшеничную кашу со свиным  жиром, пекла в золе костра выловленных тут же под яром раков. Ваня видел ее, удалявшуюся по тропинке в заросли в обнимку с одним из молодых матросов. Ее муж храпел в шалаше, прикрыв лицо фуражкой.

       Он вернулся на буксир и принялся с ожесточением драить и без того сверкавшую чистотой палубу. Покончив с этим делом, нырнул прямо в тельняшке в воду и поплыл к земснаряду.

     Там кипела работа. Гора мокрого песка на берегу росла с каждым днем, до неузнаваемости изменяя привычный рельеф берега. Ване это было по душе. Вместе с берегом менялась его жизнь, а,следовательно, и он сам. Ему хотелось поскорее стать другим.

        Он старался не думать об Инге − ему казалось почему-то, что она уехала. Но Инга ему снилась каждую ночь. Эти сны распаляли его плоть. Он не мог защитить себя от них, и каждый вечер его охватывал ужас из-за того, что какая-то часть его существа трепещет в предвкушении этих новых оргий плоти. Как-то он попробовал выпить на ночь водки, но она, видимо, была плохой, и его вывернуло наизнанку.

         В ту ночь сон был особенно длинным, четким, полным мучительно сладкого наслаждения.

       Инга приехала на велосипеде совершенно нагая. Она схватила его на руки и посадила в седло к себе лицом. Его пенис попал сразу же туда, куда нужно − словно он был куском железа, а у нее между ног оказался мощный магнит. Она сидела на его пенисе, и он превратился в часть ее тела. По нему шли к его телу разряды энергии. Ваня изнемогал. Он больше не мог вынести этого наслаждения, но Инга не отпускала его. Она сжимала и разжимала ноги. Велосипед завалился в заросли больших бело розовых цветов-зонтиков на длинных мясистых ножках, от которых исходил сладковато гнилостный запах…

       Он проснулся обессиленный и весь в поту. Над ним склонилось лицо Ольги. Она была в короткой ночной рубашке и с распущенными волосами. В тусклом рассветном воздухе ярко  поблескивали ее всегда словно омытые слезой глаза.

        − Ой как кричал во сне! − Она села ему на ноги, и он ощутил жар ее тела. − Снилось что-то страшное?

        − Очень. Мне каждую ночь снятся страшные сны.

       − Это потому, что женщины у тебя нету, − со знанием дела сказала Ольга. − Я тоже, когда в девках ходила, кошмарами маялась. Мать меня по врачам таскала, да все без толку. А после знахарка одна сказала, что мне мужичок нужен. И правда − все как рукой сняло. Мы ж не виноватые в том, что нас Господь так устроил, − как бы оправдываясь, − говорила  Ольга. − Бог ли, природа, кто их знает? В нас с самого детства сила детородная копится. Это чтобы жизнь на Земле не прерывалась. Ну, а заодно и удовольствие имеем. Правильно я говорю?

        Ольга подморгнула и похлопала Ваню по ноге горячей ладошкой.

       − Нет. Мое тело должно принадлежать только мне, − возразил Ваня. − Я его единственный хозяин. Я обязан научиться владеть им в совершенстве.

      − Ну и глупый. − Ольга встала и потянулась, выпячивая свой круглый живот. − Мужику вообще лафа: получил свое и шагай себе дальше, а вот нам еще эту тяжесть носи. И все равно природа правильно задумала, что поручила женщине вынашивать ребеночка. Знаешь, почему? Да потому, что мы сердцем не такие жестокие, как вы. И наша кровь ваше семя смягчает. Если бы оно несмягченным произрастало, вы бы столько бед понатворили. Земля и без того от бед стонет.

       …Ваня влез на песчаную кручу, еще мокрую, пахнущую рекой и слегка рыбой. Он вдруг подумал о том, что последние две ночи спал спокойно, без сновидений и просыпался, уже когда солнце успевало разогнать туман над рекой. Он окинул взглядом свое загорелое тело. Физическая нагрузка − вот что спасает мужчину от всяких глупостей. В Москве он будет заниматься гантелями, борьбой, плаваньем. Чтобы каждый мускул, каждое сухожилие, каждый нерв превратились в точный инструмент, подвластный воле его, Вани, разума.

        Земснаряд вдруг фыркнул, словно чем-то подавившись, и заглох. Раздались матерки механика.

        − Запускай! − приказали в рупор с головного звена. − Что ты там задницу чешешь?

        − Насос засорился! − прокатилось над рекой. − Туды его в душу…

        − Чини! − велели в рупор. − Пускай Петро на дно спустится. Слышь? Скафандр у Тюлькина − он раков под яром ловит.

      Ваня без особого интереса наблюдал за облачением в скафандр Петра − хилого мужичонки с расписанной якорями и русалками грудью. Видно, служил когда-то во флоте, а, может, в тюрьме сидел. Скафандр был допотопный, как на иллюстрации к роману Жюля Верна. Петру помог спуститься под воду раколов Тюлькин.

    Ваня видел пузыри на гладкой поверхности реки. Они продвигались к тому месту, где на дно уходила труба заглохнувшего механизма. Он уже собрался было сходить на бахчу − сторож в это время обычно уезжал на велосипеде домой перекусить и соснуть, и вся команда «землесоски» угощалась дармовыми арбузами, благо было их несметное количество, − как вдруг заметил, что пузырьки стали заметно быстрее двигаться в направлении берега. Когда над водой показался шар водолазного шлема, Тюлькин ловко свинтил его и нетерпеливо спросил:

        − Ну, чего там? Никак шланг заело − вон ты весь…

       − Там… там утопленник, − выдохнул Петро, тяжело шагнув в сторону берега. − Баба. Голая. Не, я туда больше ни за баллон самогона не полезу. − Он выругался и сплюнул в воду. − Она… на якоре. Даже на двух. − Воздух снова сотрясся от матерков. − Ноги цепью замотаны, а глаза открытые. И волосы шевелятся. − Он мотал головой. − Не, я даже за ящик водки туда не полезу.

        − Запускай насос! − грянуло в рупор с головного звена вместе с отборным матом. − Что вы там телитесь?

        Ваня скатился с песчаной кручи и направился к воде.

        − Снимай костюм, − велел он Петру. − Я сам туда полезу.

        − Ну да, а мне потом отвечай. У тебя есть удостоверение о допуске к работам, связанным с…

       − У меня есть все, что надо. Ну-ка по-быстрому снимай скафандр, − скомандовал Ваня. − Хочешь, чтоб я тебя из него вытряхнул?

      Он наступал на Петра. Тот сделал неуклюжий шаг вбок, и если бы не пришедший на помощь Тюлькин, наверняка бы завалился в воду.

      − Давай, Петро, не кочевряжься − парень дело говорит, − сказал он. − Я тоже ни за какие градусы туда не полезу. Мы его за веревку привяжем, и если что − вытащим лебедкой. Живого или мертвого.

       И Тюлькин ободряюще подмигнул Ване.

    Скафандр был словно из чугуна. Ваню обступила желто зеленая муть. Приглядевшись, он увидел на дне рядом с насосом что-то длинное, затянутое илом. Это была лодка. В ней лежали какие-то железки. Сверху на старом жернове сидел большой рак и шевелил клешнями.

      Стало светлей, и Ваня понял, что тучка, закрывшая было солнце, ушла. Желтизна воссияла золотом, растворив в себе темную зелень.

       И тут он увидел ее.

      Он ни минуты не сомневался, что увидит на дне Ингу. Ему казалось, будто она улыбается, но это был обман зрения, в чем Ваня убедился, подойдя ближе. Лицо девушки было искажено в гримасе, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Но волосы были живыми, и в них играли стайки рыбешек, очевидно, приняв их за водоросли. Ваня без особого труда вытащил из песка оба якоря, хоть они и были достаточно массивными, и дернул за трос.

     Через несколько минут он был на берегу. Наверное, он потерял сознание: пришел в себя уже без шлема − от яркого солнца, больно резавшего глаза.

     Потом долго лежал на траве и смотрел в небо. Оно было голубым и манящим. Внизу, под яром, стрекотали моторки, раздавались возбужденные голоса.

       «Потом, потом, − думал Ваня. − Сейчас только это небо…»

 

 

       Он сидел под яблоней и ел дыню − кусок за куском и так быстро, что Нонна едва успевала ее нарезать. Дыня была душистая и навевала мысли о мире природы, где царят порядок, покой и целесообразность.  Ее вкус и Ваню наполнял этим покоем, порядком, целесообразностью… Нонна взрезала вторую дыню. Она оказалась еще слаще, ее душистая мякоть таяла во рту.

       Ване захотелось пить. Он встал и пошел к колонке. Взгляд случайно уперся в беленую известью стену летней кухни. «Что-то не то, − пронеслось в голове. − Здесь было как-то не так…» Впрочем, какая разница? Ну да, здесь валялся какой-то хлам, а теперь его убрали. Он накачал несколько ведер, прежде чем полилась холодная прозрачно чистая вода из таинственных земных недр. Беспокойство не покидало его. Черт возьми, почему его это заботит? Какая разница, что лежало возле этой беленой известью стены?..

       Ваня выпил две кружки и хотел зачерпнуть из ведра третью, когда наконец вспомнил…

       Там валялись ржавые якоря допотопной конструкции. И цепь, тяжелая цепь − длинная, ржавая, очень крепкая.

     Он швырнул кружку об стену и бегом бросился в дом, сопровождаемый испуганным и недоумевающим взглядом Нонны.

        − Отец, − произнес он задыхающимся от волнения голосом и остановился на пороге комнаты.

      Толя повернул голову от холста, и Ване  почудилось, будто вокруг волос отца плавает сияющий нимб − это солнце светило в широкое чистое окно.

        − Я знаю, когда это случилось. Я почувствовал… − начал было Толя, но Ваня его перебил:

        − Я восхищен тобой, отец. Ты сделал то, что должен был сделать я.

       Толя смотрел на сына недоумевающе. Наконец он поднялся с высокого табурета возле мольберта и, опустив в банку кисть, задумчиво поболтал ею в бурой маслянистой жидкости.

       − Я только подумал, что…

      − Нет, ты вовсе не должен корить себя за то, что сделал. Злу нужно сопротивляться. Иначе оно заполнит собой всю Землю.

        − Ты так считаешь? Но я не знаю, что есть зло, а что добро.

      − Знаешь. − Ваня подошел к отцу и крепко обнял его. В ноздри ударил запах скипидара. Это был здоровый земной запах. И от него тоже исходил покой. − Отец… − тихо сказал Ваня и по-детски шмыгнул носом. − Мы… я… я так рад, что у меня есть ты.

       Он поднял голову. Взгляд его упал на холст, освещенный косыми лучами заходящего солнца. Он был в желто золотых красках. В этом пронизанном лучами ирреального света царстве резвились странные рыбы с человеческими лицами. Одно из них казалось особенно выразительным. На нем было написано самодовольное торжество.

       − Скоро приедет следователь из города, − сказал Толя, высвобождаясь из объятий сына. − Он  вряд ли поймет, если я скажу ему…

        − Ты не должен ему ничего говорить. Эти якоря… Кто-нибудь видел их в нашем дворе?

       − Когда-то давно я ставил переметы. Еще до болезни. Потом я этим не занимался. Вообще я давным-давно не ловил рыбу, если не считать… − Он смущенно кашлянул. − Мне кажется, у нас нет права лишать жизни ни в чем не повинных.

     − Она была повинна в тысяче грехов, − убежденно сказал Ваня. − Из-за нее я чуть было не убил тебя. Ты даже представить себе не можешь, как я был близок к тому, чтобы убить родного отца.

        − Это не ее вина, − сказал Толя, опускаясь на табурет перед своим холстом.

        − А чья? Она меня соблазнила. Моя плоть сошла с ума.

       − Это не самый страшный грех, сын. Грех, который творит душа, во много раз ужасней плотского. Мне жаль, что все так случилось. Ее мне тоже жаль.

        − Ты собираешься покаяться? Да ты сошел с ума! − Ваня возвышался над отцом: рассерженный, недоумевающий. − Ты всего лишь совершил суд справедливости.

         − Его не имеет права вершить никто. Тем более я.

     Плечи Толи поникли, голова упала на грудь. Ваня обратил внимание на плешь, наметившуюся на макушке отца. Почему-то его это расстроило.

         − Хочешь сказать, это не ты сделал? − растерянно спросил он.

         − Я хотел этого. Я об этом думал. Мне снились эти якоря. Нет, я бы, наверное, не смог… Но все равно это я виноват в ее гибели, − бормотал Толя, глядя на свой холст.

         − Тогда кто это сделал? Я думал… нет, я был просто уверен…

         − Я опасался, что мои мысли передадутся тебе. И ты станешь исполнителем злой воли.

         − Злой? Нет, отец, ты не прав. Ты… − Он вдруг упал на колени и уткнулся лицом в пахнущие скипидаром брюки отца из грубой защитного цвета материи. − Они ничего не поймут. Не смей им говорить, слышишь? И про эти якоря тоже. На меня они вряд ли подумают − я все время был на людях. Это случилось… Врач считает, будто это случилось в позапрошлую ночь. Все были пьяные в стельку, а я спал в каюте… Нет, нет, такие мысли не могут материализоваться − это противоречило бы… − Он вдруг поднял голову и посмотрел отцу в глаза. − Чему бы это противоречило, папа?

         − Миропорядку, − не задумываясь, ответил Толя. − Но его, как и Бога, не существует, − добавил он.

 

 

      Паспорт Инги лежал в ее сумочке на столе во флигеле. Вместе с пластмассовым тюбиком дешевой сиреневой помады, коробочкой с синей тушью и кошельком, в котором оказалось сорок пять копеек медяками.

       Следователь из города, немолодой грузный мужчина в мятых брюках и коричневой шляпе из искусственной соломки, − он напомнил Ване колхозного счетовода из старых фильмов, − сделал тщательную опись этого нехитрого имущества. Потом вежливо и как бы даже смущенно попросил Ваню рассказать все, что ему было известно об Инге.

       Ваня рассказал, почти ничего не утаивая. Разумеется,  умолчал о ночных танцах Инги на крыше.

       − Нужно вызвать родителей покойной. Тело в морге. Завтра произведут вскрытие.

       − Зачем? − невольно вырвалось у Вани. − И без того ясно, что она захлебнулась.

       − Это неизвестно. Вам придется дать подписку о невыезде, − сказал следователь.

       − Выходит, я один из подозреваемых? − спросил Ваня. Эту фразу он слышал в каком-то детективном фильме.

       Следователь промолчал.

       -- Вы сказали, ее выгнали из дома? − спросил он чуть позже, глядя не на Ваню, а в окно.

       − Она мне так сказала. Ее родители вроде бы принадлежат к какой-то секте. Кажется, к баптистской.

       Следователь оживился.

       − Неужели? А она что-нибудь рассказывала о них?

       − Почти ничего. Помню только говорила, что никогда не видела своего отца.

       Говоря об Инге, Ваня не испытывал никаких чувств. А ведь еще день назад казнил  себя за свою слабость.

     − Вижу, ты не больно переживаешь по поводу гибели своей подружки, − вдруг сказал следователь, вцепившись в Ванино лицо своими маленькими водянисто-желтыми глазами. − А ведь она, кажется, была твоей невестой.

       − То была игра. Она соблазнила меня. Но я знал с самого начала, что не женюсь на ней.

       − Но она этого хотела, да? Она настаивала, чтобы ты женился на ней, верно?

       Теперь он в упор смотрел на Ваню пристальным взглядом холодных немигающих глаз.

       − Нет, − спокойно возразил Ваня. − Ей казалось, будто она любит меня, а все остальное для нее не имело значения.

 

 

     − Алголизин из аптечки пропал, − шептала Нонна, роясь дрожащими пальцами в коробке с лекарствами. − Я для бабушки берегла, думала, вдруг боли сильные начнутся у нее… Ой, Господи, ну кто же мог его взять?..

     Она обернулась и внимательно посмотрела на Ваню, который сидел за столом и молча следил за ней глазами. Внезапно она прижала к губам пальцы, лицо ее сморщилось в безвольной гримасе жалости, в испуганных глазах сверкнули слезы.

      − Я не брал твой ал…алголизин, − сказал Ваня, спокойно глядя на Нонну. − Я даже не знаю, что это такое. Хотя, кажется, догадываюсь. Это наркотик, да?

      − Да. − Нонна кивнула почти облегченно, но ее глаза сохранили испуганное выражение.  Помнишь, у тебя голова болела − на солнце, что ли, перегрелся, − и я сказала: возьми таблетки в коробочке из-под зефира. Алголизин тоже лежал в этой коробочке.

         − Но я взял анальгин − я всегда пью анальгин, когда у меня болит голова. Мне никакое другое лекарство не помогает.

         − Боже мой! − тихо вырвалось у Нонны.

         − Что с тобой? − удивился Ваня.

         − Ты выпил его вместо анальгина. Таблетки лежали в пакетике с надписью «анальгин». Ванечка…

         Она залилась слезами.

         − Ну и что, если даже я выпил их по ошибке? Я ведь жив-здоров и вообще…

       − Ничего, ничего. − Нонна замахала руками и, быстро накрыв коробку крышкой, засунула ее в шкафчик.  − Только никому про это не говори, ладно? А то еще скажут…

         − Что скажут? − недоумевал Ваня.

         − Еще этот дядька настырный узнает. Он и так глядит на тебя как на…

         Нонна зажала рот ладонью и всхлипнула.