Он теперь не мог представить себе, как можно без нее жить, но стоило Амалии Альбертовне заикнуться о том, что их ждет отец и что им давно пора ехать к нему, выскочил из-за стола и, как был в джинсах и майке, бросился в реку, переплыл на левый берег и шатался дотемна по лесу. Это случилось вскоре после отъезда Лемешева, который пробыл здесь целую неделю. С тех пор Амалия Альбертовна не говорила об отъезде. Она почти все время молчала, сидела, праздно сложив на коленях руки, и, не отрываясь, смотрела на сына. Перпетуя попыталась было вовлечь ее в нехитрые хлопоты по хозяйству, но из этого ничего путного не получилось. Стоило Яну исчезнуть из поля зрения матери, и все начинало валиться из ее некогда хорошо приспособленных к домашней работе рук. Ночами она бродила по двору или сидела на лавке под деревом и водила пальцем по холодной клеенке стола, точно что-то писала на ней. Иногда засыпала, уронив на стол голову, но ее сон был очень чутким. Стоило прошуршать в сухой траве ежу или вскрикнуть ночной птице, как она поднимала голову, трясла ею, вставала с лавки и начинала свой неутомимый обход.

      Если шел дождь, она надевала длинный плащ из жесткой коричневой клеенки. Он громко шуршал и гремел при каждом ее шаге, и тогда Перпетуя тоже не спала всю ночь, но она жалела Амалию Альбертовну и стеснялась сказать, что та мешает ей спать. Что касается Лидии, то она словно не замечала новую поселенку так называемого скита. Со дня их первого и оказавшегося последним разговора Лидия отгородила себя от Амалии Альбертовны мысленной стеной и теперь не могла читать ее мысли. Амалия Альбертовна выводила Лидию из себя и причиняла ей физическую боль. За эти три месяца Лидия тоже заметно постарела и больше не пыталась соблазнить Яна раздеванием и непристойными жестами. Они по-прежнему спали в одной постели. Однажды Амалия Альбертовна подсмотрела в приоткрытую дверь, как Ян, сбросив надетые прямо на голое тело старенькие линялые джинсы, быстро юркнул под простыню, где уже лежала Лидия, и, повернувшись к ней спиной, свернулся калачиком и закрыл ладонью ухо.

      Лидия — она тоже была голая — села в кровати и долго, не моргая, смотрела на него. Амалии Альбертовне показалось, будто тело сына на ее глазах становится мягким, как расплавленный воск, и по-детски беспомощным. Ей хотелось ворваться в комнату, оттолкнуть Лидию, прикрыть собой Ванечку, но она не могла и пальцем пошевелить. Наверное, она простояла так час, если не больше, как вдруг, почувствовав страшную слабость в  ногах, села на пол и, прислонившись спиной к стене, заснула.

      Она проснулась в своей кровати. Рядом сидел завернутый в простыню Иван. Его освещенный луной профиль казался мягким и беззащитным.

      — Мама, не делай так больше, — сказал он, глядя не на нее, а в окно. — Я уже привык, а ты обязательно заболеешь. Это очень вредно — почти как рентген.

      — Сыночек, но ведь ты… ты превратился в дурачка, — с трудом ворочая тяжелым пересохшим языком пробормотала Амалия Альбертовна. — Я не могу спокойно смотреть на это. Я умру, сыночек.

      — Потерпи еще немного. — Он все так же смотрел в окно, но теперь его черты словно затвердели. — Начинается осень. Птицы собираются в стаи. Мы тоже, если захотим, сможем улететь. Ты и я — одна стая. Я люблю тебя, мама, больше всех на свете. Но я не хочу возвращаться домой. Я очень ревную тебя к отцу. Когда он был здесь, мне все время хотелось его убить, и я с трудом сдерживал себя. Нельзя любить сразу двоих, правда, мама? — Он не смотрел на нее, зато Амалия Альбертовна не спускала с сына взгляда. Ей казалось, он стареет буквально на ее глазах. — Когда я любил Машу, я совсем не любил тебя. Теперь я буду любить одну тебя. Но и ты, мама, будешь любить только меня. Завтра я попрощаюсь со всем, с чего начиналась моя любовь к Маше, и мы уедем. Ты согласна, мама?

      — Да, — ни секунды не колеблясь, сказала Амалия Альбертовна. — Я согласна на все.

      — Я знал, что ты так ответишь.

      Он наклонился и поцеловал Амалию Альбертовну в лоб. Она увидела вблизи его глаза: темные, глубокие, беспокойные.

      Рано утром он переплыл на лодке на левый берег Волги. Амалия Альбертовна часов шесть ждала его возвращения. Она готова была сколько угодно ждать.

      …Ян медленно встал с земли, опираясь на длинную палку с рогаткой на конце, спустился к реке, шагнул в воду и, звонко шлепая по ней сапогами, направился к косе.

     Грачи с громкими криками взмыли в воздух, запятнав чистую голубизну осеннего неба чернотой своих тел. Он стоял посередине косы и смотрел ввысь. Амалия Альбертовна видела, как он поднял высоко над головой свой странный посох и с силой вонзил в песок оба его рога. Точно пригвоздил какое-то страшное чудовище.

      Не оглядываясь, почти бегом бросился к лодке и быстро выгреб на середину Волги.

      — Мама, я свободен, слышишь? — крикнул он, сложив рупором ладони. — Свободен!..

      Амалия Альбертовна вскочила и бросилась навстречу быстро приближавшейся к берегу лодке.

      Ее сердце стучало громко и по-девичьи горячо.

 

 

    — Кто вы? Я никого не принимаю, — сказала Маша, увидев вошедшего мужчину в мокром плаще. — Мишель, я же просила вас…

      — Мадам, я не хотела его впускать, но он сказал, что он… ваш отец.

      Маша медленно встала, опершись левой рукой о клавиши рояля. Они издали громкий смятенный звук.

      Мужчина бросил на пол лохматый парик, сорвал бороду и весело рассмеялся.

      — Папа!

      — Да, моя девочка, это на самом деле я. — Анджей снял мокрый плащ и отдал его изумленно смотревшей на него горничной. — А это на самом деле ты. Или, может, я ошибся?

      Он говорил по-русски и смотрел на нее тем же восхищенным взглядом, каким смотрел когда-то Эндрю Смит, влюбившийся неожиданно для себя в русскую девушку.

      — Ты не ошибся, папа. — Она обхватила его за шею и спрятала лицо у него на груди. — От тебя пахнет совсем так, как… когда-то в Москве, — прошептала она. — Это было так давно. Как будто в другой жизни.

      — Это и было в другой жизни. — Анджей нежно гладил Машу по волосам. — И мы теперь совсем другие. Но мы не виноваты в этом, верно? Нас заставили стать другими. Эй, а в этом шикарном доме найдется что-нибудь выпить? И вообще я страшно голоден. Надеюсь, ты не ждешь его сегодня?

      — Нет. Сегодня уже не жду.

      — Замечательно. Потому что нам с тобой нужно кое-что обсудить. И лучше без свидетелей. — Анджей налил полную рюмку водки и с удовольствием выпил. — Может, и ты составишь компанию? Не стесняйся — в такую сырость от водки одна польза для голосовых связок. — Он налил полрюмки и протянул Маше. — Пей. Раз, два, три. — Она послушно выпила и поморщилась. — Анджей захлопал в ладоши. — Браво! Может, повторим?

      — Нет. Папа, мне очень плохо.

      — Потому я здесь. Он в Париже?

      —  Откуда ты знаешь?

      — Девочка моя, когда-то я был журналистом. — Анджей усмехнулся и выпил еще рюмку водки. — Правда, я специализировался на политике, и переквалифицироваться в хроникеры светской жизни меня вынудили, скажем так, обстоятельства. Я уже двое суток торчу в этом гнилом городишке и успел поболтать с кое-кем за чашкой кофе или бокалом шампанского.

      — Но ведь мы… я живу в Ницце инкогнито, — удивилась Маша.

      — Ну да. Синьора Грамито-Риччи исчезла на два с лишним месяца из поля зрения алчущих покопаться в ее грязном белье журналистов, тем самым возбудив в них жгучий интерес. Твой приятель, появляясь время от времени то в одной, то в другой европейской столице, уклоняется от встреч с прессой, но корреспонденту «Нью-Йорк Таймс» он все-таки изволил сказать, что ты уехала отдыхать не то в Австралию, не то в Новую Зеландию. Этому поверил даже старик Конуэй. — Анджей взял Машину руку и, поднеся к губам, прошептал: — Твоему Берни удалось сделать из тебя ручную канарейку и засадить в позолоченную клетку. Надеюсь, ты ему не поешь?

      — Нет. Я больше никогда не буду петь.

      — В таком случае, чем ты собираешься заняться?

      — Пока не знаю. Возможно, вернусь домой.

      Она взяла со столика пачку с сигаретами и закурила.

      — А я думал, ты настоящая Ковальски. Был уверен в этом на сто один процент.

      — Я устала. — Маша быстро загасила в пепельнице сигарету. — Хочу жить, а не бороться. Я только и делала всю жизнь, что боролась.

      — Ты так замечательно играла. Я стоял под окном и слушал, пока не полил этот проклятый дождь. — Анджей подошел к роялю и взял нестройный аккорд. — Когда-то я мечтал стать профессиональным пианистом. Помешала война. Но я сам во всем виноват — настоящий артист должен шарахаться от политики как от заразы и не пускать никого и ничего в уютный мирок собственной души. В России тебе не будет жизни — у них на первом месте всегда была и будет политика. Лучше возвращайся к своему Франческо.

      — Не могу. Нет, только не это.

      — В таком случае, мы с тобой поедем в Нью-Йорк. — Анджей присел на стул и сыграл несколько тактов «Янки-дудл»[1] — Дочь известного американского журналиста и писателя Эндрю Смита, восходящая звезда оперной сцены, очаровательная Мария Джустина Грамито-Риччи, бросив неотложные дела и безутешных поклонников, ринулась на помощь умирающему от лихорадки отцу и провела два с лишним месяца на одном из полудиких островов Карибского бассейна, не отходя от его постели. И вот они вернулись оттуда. — Анджей взял радостный мажорный аккорд. — Мистер Эндрю Смит привез новый роман, повествующий о злоключениях похищенного контрабандистами миллионера и его жизни на острове в окружении дикой природы и не менее диких людей. Его дочь, полная впечатлений от пережитого, необычайно похорошевшая и окрепшая телом и душой Мария, жаждет снова петь. Что бы ты хотела спеть, моя прелесть? — спросил он у Маши.

      — Леонору из «Силы судьбы» Верди. Да, я бы очень хотела спеть Леонору. Эта партия у меня давно готова. А потом… Нет, Изольду мне пока не осилить. Но Леонору я готова спеть хоть сейчас.

      Маша подошла к роялю. Анджей молча уступил ей стул и встал у нее за спиной. Поначалу ее не слушался голос, но потом зазвучал мощно и страстно.

      — Я соберусь за несколько минут. Мишель, принесите мой чемодан в спальню. Мсье Конуэю вы скажете, что я улетела…

      — В Москву. Есть такой город на границе Европы с Азией, где обитают очень красивые и романтичные женщины. Но мужчины там никудышные, а потому эти женщины убегают от них на край света. — Анджей расхохотался — молодая француженка смотрела на него очень серьезными глазами. — Мишель, вы, наверняка еще неопытны в любовных делах. Хотя, я слышал, что француженки рождаются соблазнительницами. Так вот, Мишель, мой вам совет: будьте романтичны. И немного авантюризма тоже не повредит. — Он наклонил голову и громко прошептал ей на ухо: — Как вы поняли, я вовсе не отец мадам. Не правда ли, я для этого слишком молод? Но мсье об этом ни слова, ладно? Это наш с вами маленький секрет. Мсье не должен был оставлять мадам надолго одну, верно?

      Он поднял с пола парик и бороду, подошел к зеркалу и показал себе язык. Потом довольно потер руки и старательно приладил бороду. Парик долго вертел в руках и. наконец, надел задом наперед.

      — Она осталась у меня одна, — сказал он своему отражению в зеркале. — А когда-то их было три. Этого парня она уже разлюбила. Или почти разлюбила. Так или иначе, все Ковальски всегда любили больше всех себя. Кроме Юстины. Но она не Ковальски по крови.

      Он вздохнул, усмехнулся и подмигнул  себе в зеркало.

 

     

 

     

 

[1] Гимн северян времен гражданской войны в США.

 

 

 

     

     

     

                 

 

 

     

  

     

 

 

     

 

 

 

 

 

     

 

 

     

     

     

                                                    

 

     

 

     

 

 

 

     

 

    

 

                 

 

 

     

  

     

 

 

     

 

 

 

 

 

     

 

 

     

     

     

 

 

     

 

     

 

 

 

     

 

   

 

[

 

конец второй книги

продолжение следует. МЕСТЬ ЖЕНЩИНЫ

на главную страницу