− Как он на меня глядит? Он вежливый, правда, немного туповат. У него работа такая − в каждом преступника подозревать.

           − Да, да, Ванечка, но ты все равно никому про это не говори, − все никак не могла успокоиться Нонна. − А то скажут: фельдшерица дома всякую пакость держит. − Она снова всхлипнула. − Бедный, бедный мой мальчик…

          − Почему я бедный? Выходит, у меня железное здоровье, если я даже не почувствовал, что выпил вместо анальгина эту гадость. Я вообще не помню, что тогда было со мной. Кажется, я долго и крепко спал… Нет, ничего не помню. Ты что на меня так смотришь?

       − Завтра небось мать ее приедет − следователь ей срочную телеграмму дал. Мне Вера, почтальон, сказала. Они привезут ее из аэропорта на своей машине.  Ой, что будет… Она ж тебя в порошок сотрет, а ты, бедный мой, ни в чем не виноват. Это все я…

         − И ты не виновата. Все случилось так, как должно было случиться. Правда, отец ее жалеет. Вот только кто мог это сделать?

           Нонна все так же изумленно смотрела на Ваню, и ему вдруг стало не по себе.

       − Ты что, меня, что ли, подозреваешь? Да у меня бы сроду духу не хватило. Кишка тонка, как говорится. − Ваня усмехнулся.  − Слушай, а ты не знаешь, она случайно ни с кем тут не познакомилась?

          − Не видела я. − Нонна вздохнула и наконец отвела глаза в сторону. − Говорят, за ней припадочный Костик бегал. Ну тот, которого кондрашка хватила, и он малость тронулся. Я тогда совсем девчонкой была и ничего толком не помню.  Говорят, этот Костик был то ли мужем, то ли полюбовником той женщины, что здесь одно время жила. Это еще до того, как дому сгореть. Она обманула его, сказала: приеду сама или тебя к себе в Москву заберу. И он ее ждал. Даже к нам в Плавни переселился − он в райцентре раньше жил, − чтоб свою зазнобу не прозевать. Над ним, помню, смеялись, но и жалели его. Говорят, этот Костик после пожара  что-то в золе искал. А в золе чего найдешь? − Нонна рассказывала с увлечением и даже с облегчением, будто слишком долго держала в себе это, а теперь, наконец, плотину прорвало.  − В том доме тетка парализованная лежала. Может, она и спалила по нечаянности дом, да сама в нем и сгорела. Этот Костик, как напьется, и по сей день твердит: «Ребеночек, ребеночек сгорел». А там никакого ребеночка не было.

         − Я видел этого типа, − сказал Ваня. − Когда мы с ней  были на другом берегу. Еще до того, как мы поссорились. Это был его шалаш?

          − Он летом часто в шалаше ночует. Да и днем там околачивается.  Другой раз как выскочит из кустов, так обомрешь от неожиданности. Недавно я его у нас в огороде видела. Да ладно, пусть себе ходит − он мухи и той не обидит.

          − Нужно, чтобы следователь допросил этого вашего Костика, − сказал Ваня.

        − Зачем? − удивилась Нонна. − Ему бы и в голову не пришло такое сотворить. Это какую же адскую машину нужно иметь в голове, чтобы придумать…

          Она вдруг прикусила губу и метнула в Ваню сострадательный взгляд.

         − Я этого не делал, могу поклясться, − сказал Ваня. − Если бы я это сделал, я бы сам во всем признался следователю.

         Нонна сдавленно ахнула, обняла его за плечи, стала целовать, твердя при этом:

       − И не вздумай, мальчик мой. Даже если ты… Но ты ведь не станешь оговаривать себя, правда? Ванечка, сыночек, родненький мой…

 

 

     Мать Инги приехала в сумерках. Она вошла в дом в сопровождении высокого светловолосого юноши с лицом киношного арийца.

         Сзади шел следователь. Нонна охнула и засуетилась, бессмысленно переставляя на столе чашки и тарелки.

         − Я сказала им, что дело нужно прекратить, но этим людям хоть кол на голове теши. Тоже мне, вершители правосудия. Разве им дано понять, что оно вершится на небе, а не на земле? − заговорила мать Инги, едва переступив порог комнаты. − С каждым случается то, что ему на роду написано еще до рождения. Бог справедлив и беспристрастен, и мы обязаны смиренно подчиняться его воле.

        Она села без приглашения за стол, оказавшись в кругу света большого оранжевого абажура с кистями. Ване хватило одного беглого взгляда, чтобы понять: перед ним мать Инги.

        Это была еще довольно молодая и красивая женщина с лицом-маской, ибо на нем не было ни единой морщинки, ни черточки, которая могла бы свидетельствовать о пережитом. Только глаза были выразительными: ярко бирюзовые, словно освещенные горящим внутри огнем.

         Парень сел рядом с ней. Он был вызывающе красив, если бы не выражение надменной брезгливости на лице. Оно его портило, ибо его красота была романтической, и любое приземленное чувство ее губило. Ваня вспомнил свою любимую книгу «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. Ему показалось, перед ним сидит молодой Дориан.

        − Из-за нее мы испытали столько унижений. Мои родители чуть не умерли от стыда, когда милиция делала у нас в доме обыск, − говорила женщина, блестя своей яркой бирюзой.  − Они сами избаловали ее. Ну да, они распространяют свое христианское всепрощение на каждого, будь то хоть исчадие ада. Попадись им назавтра сам дьявол, и они простят его и посадят себе на шею. Вот до чего доводит слепое всепрощение.

          − Повторяю, я не имею никакого права закрыть просто так дело об убийстве, − усталым голосом сказал следователь. Он сидел в тени, в углу дивана, как раз сзади матери Инги. − Думаете, мне доставляет удовольствие заниматься всей этой рутиной? Но дело в том, что убийца на свободе и вполне может совершить другое убийство.

      − Вы сами прекрасно знаете, что не может, − отрубила женщина, даже не подумав повернуться лицом к своему собеседнику. − Он не убийца, а всего лишь исполнитель Божьей воли.

          Следователь кашлянул в кулак. Его лицо скривилось в саркастической гримасе.

         − Допустим.  Тогда зачем вы сюда приехали? Я предлагал вам остановиться в гостинице в городе. На формальности уйдет не больше суток. Цинковый гроб…

         − Никаких цинковых гробов,− подал голос молчавший до сих пор Дориан Грей. − Мы решили похоронить сестру там, где она погибла. Это наше право, верно?

         − Это беспрецедентный случай в моей практике! − Следователь вскочил с дивана и закурил папиросу. − Существуют этические нормы. Многие обивают пороги, добиваясь выдачи тел своих умерших в заключении родственников, чтобы похоронить их в родной земле. А ведь это подчас закоренелые преступники и даже убийцы. Эта девушка стала жертвой…

          − Она не жертва, − перебила следователя мать Инги. − Вы ничего о ней не знаете. Она погубила столько человеческих душ.

       − Меня ваша поповская мистика не интересует, − сказал следователь, слегка повысив голос, но все еще сохраняя самообладание. − Поступайте как знаете. Мне еще нужно допросить кое-кого из здешних. Увидимся завтра в девять.

          Он вышел, оставив после себя запах дешевых папирос.

       − Господи, услышь мои молитвы и огради нас от скудоумия и прочего непонимания. Да будет на все воля твоя, − произнесла женщина, придвигая к себе чашку с чаем. − Спасибо, хозяюшка. Вы уж не взропщите на Всевышнего за то, что он избрал вас и ваших близких в участники и свидетели своего справедливого суда. − Она внимательно посмотрела на Ваню. − Вижу, тебя она выбрала своей очередной жертвой. Господь да воздаст тебе сторицей за то, что ты сумел противостоять злу. А ведь ты еще совсем  малое дите, отрок. Ну, да пути Господни неисповедимы.

       Ваня заметил, что Дориан Грей бросил на него откровенно восхищенный взгляд, но лицо его при этом сохранило надменно брезгливое выражение. Ему сделалось не по себе.

          − Я должна рассказать вам все как на духу, − говорила мать Инги, намазывая маслом ломоть хлеба. − Это мой святой долг перед теми, кто взвалил на свои плечи нелегкое бремя активного противостояния злу. Толстовское учение о непротивлении нанесло непоправимый вред православию. Впрочем, это долгий богословский разговор. Мы продолжим его потом, если, конечно, вы захотите.

       Женщина полезла в сумку, которую повесила на спинку стула, и достала старый пожелтевший пакет, из которого вынула несколько фотографий.

           − Взгляни, − сказала она, передавая их Ване. − Они у меня близнецы, но ты видишь, какая между ними разница?

        Мальчик на фото был кудряв, белокур и пухлощек.  Он улыбался в объектив, умудрившись сохранить при этом важное выражение. Волосы девочки лежали прямо, губы сжались в нитку, в глазах застыло выражение непокорности, точно ее заставили сниматься силой.

        − Я всегда держала ее, когда приходилось делать снимки, − пояснила мать Инги. − Она ненавидела объектив. Я не сразу догадалась, в чем тут дело.

           − А в чем? − вырвалось у Вани.

           Дориан Грей бросил в его сторону почти разочарованный взгляд, но тем не менее соизволил объяснить.

          − Бог провел черту, отделяющую добро от зла. Мы находимся по одну ее сторону. Она жила по другую. Эти люди не хотят документальных разоблачений.

        Ваня рассматривал карточки, все меньше узнавая на них ту Ингу, которую встретил в летнем кафе возле «Литвы».  Черные прямые волосы. Всегда плотно сжатые губы. Недобрый колючий взгляд.

          − Ты увидел ее совершенно другой, − словно читая его мысли, сказала женщина. − Она оборотень. Тебе известно, что это такое?

          Ваня рассеянно кивнул.

          Женщина между тем продолжала:

      − По молодости лет я увлеклась одним человеком старше меня больше чем вдвое. Он был богат, а я была тогда девчонкой, и на меня еще не сошла Господняя благодать, хоть разумом я и почитала всегда Господа нашего Иисуса Христа, но слова молитвы повторяла как попугай, ибо их сокровенный смысл еще был от меня сокрыт. Этот человек оказался не просто негодяем − он был из того мира за чертой, прочерченной нашим Господом. Он силой удерживал меня у себя в доме и пытался перетащить за эту самую черту. Увы, я поняла это не сразу, за что Господь меня справедливо покарал, сделав матерью Инги, но он же послал мне и весть о прощении. − Она повернула голову и долгим любовным взглядом посмотрела на сына. В густой бирюзе ее глаз что-то дрогнуло, и она слегка помутнела. − Несчастная, принявшая на моих глазах нечеловеческие муки, умерла во имя того, чтобы спасти мою душу. Умирая, она вспоминала нашего Господа…

        − Это неправда! − послышался негромкий, но решительный голос. В комнату шагнул Толя. − Марья Сергеевна, Машина мать, не верила в Бога. Она верила только в любовь. Она умерла с этой верой. Я был при ее последних минутах в том страшном доме.

         Женщина медленно встала. Ее лицо оставалось таким же каменно невозмутимым, но покрылось розовыми пятнами.

         − Ты? Кто это − ты?

     − Тот самый самаритянин, которого когда-то давно подобрал на дороге твой отец Никита. Ты была привязана к большому кресту, а это чудовище сцеживало по капле кровь из бедной жертвы. Ею была твоя бабушка, − сказал Толя, обращаясь к Ване. И тут же снова повернулся к матери Инги. − Я хотел его убить, но ты заступилась. Ты сказала, что беременна и он отец твоего ребенка.

       − Я проявила слабость. − Женщина устало опустилась на стул. − И понесла за это суровую расплату. Но Господь так милостив. Он послал мне двойню, чтобы брат мог искупить грехи сестры.

       − Он безразличен к тому, как мы живем, − перебил ее Толя. − Он потерял к человеческому роду какой бы то ни было интерес, потому что мы не оправдали его надежд.

         − Вы абсолютно правы, − подал голос Дориан Грей. − Среди нас оказалось слишком много непротивленцев злу.

         − Нет, молодой человек, дело не в этом. Бог допустил серьезный промах, решив, что мужчине будет скучно одному на Земле. Как вам известно, он сотворил из его ребра женщину. Будучи, как и все творцы, существом двуполым, он даже представить себе не мог, что такое настоящая любовь и во что она способна превратить человека. Я имею в виду любовь мужчины и женщины, их взаимную тягу друг к другу. И потому в гневе отступился от человеческого рода, бросив нас на произвол судьбы.

 

         В купейном вагоне поезда Вильнюс − Ленинград было тепло и пахло чистым бельем. Двое попутчиков Яна − мужчины неопределенного возраста − сели буквально за две минуты до отправления. Четвертое место оставалось пустым. Один из мужчин, едва тронулся поезд, достал из портфеля бутылку коньяка и, кивнув лежавшему на верхней полке Яну, предложил:

         − Давай на троих. На двоих будет многовато.

       Ян, поколебавшись несколько секунд − не любил он крепкие напитки, тем более, на ночь глядя, − все-таки спрыгнул вниз. Он уже успел переодеться в тренировочный костюм, и оба мужчины не без зависти смотрели на его гибкое стройное тело.

        За рюмкой завязалась беседа. Ян сказал попутчикам, что ездил в Вильнюс, где когда-то родился, узнать хоть что-то о своих пропавших в войну родителях. Увы, безуспешно. Теперь едет к приемным в Ленинград.

       Мужчина с родинкой на виске и уверенными − панибратскими − манерами сказал, что его ведомство, закрытый НИИ, подчиняющийся непосредственно министерству Обороны, как раз занимается поиском пропавших во время войны людей, причем довольно успешно. И пообещал оказать содействие.

       − Правда, чаще мы находим их могилы, − добавил он и предложил тост за, как он выразился, «священные холмики земли, под которыми покоятся бренные останки нетленных душ».

      Выпили, закусили бутербродами с сыром и колбасой, которые достал из полиэтиленового пакета второй мужчина, назвавшийся Антоном Мстиславовичем. Ян выложил на стол яблоки и пачку печенья. Слово за слово, и он незаметно рассказал своим попутчикам, что когда-то плавал старпомом на грузовых судах, знает, хоть и успел изрядно подзабыть, английский и немецкий.

       Попутчики слушали внимательно и заинтересованно. Похоже, они были не знакомы между собой, хотя из разговора выяснилось, что Антон Мстиславович тоже военный и того, с родинкой, он звал просто − Палыч.

     Беседа коснулась афганской войны, и Палыч сказал, что Советскому Союзу давно пора начать расширять свои границы.

    − Идет очередной передел мира, − разглагольствовал он, размахивая стаканом с коньяком. − Либо мы, либо Соединенные Штаты. Они спешно прибирают к рукам Латинскую Америку и Ближний Восток. К тому же Афган необходим нам как учебный полигон для испытаний новых видов оружия. Американцы, как известно, использовали для этих целей Вьетнам.

        Антон Мстиславович мягко, но решительно не согласился с Палычем − он, как решил Ян, определенно представлял  в Советской армии «голубей», которых их противники − «ястребы» − называли «пятой колонной» и «Пентагоном». Он заметил, что американцы, обжегшись на вьетнамской войне, коренным образом изменили тактику, превратившись в глазах мирового сообщества из хищных акул чуть ли не в безобидных дельфинов, и Советский Союз таким образом невольно стал выглядеть мировым жандармом.

       Они заспорили между собой. Палыч плескал коньяком на белую скатерть с фирменной картинкой и вензелем, называл Антона Мстиславовича − в шутку, разумеется, − «агентом ноль-ноль-семь». Ян помалкивал: беседа занимала его лишь с этической точки зрения, ибо он давно и бесповоротно решил для себя, что война в Афганистане есть не что иное, как коварная агрессия против маленького соседа. К тому же он жалел наших парней, бессмысленно гибнущих там.

     − Вот ты, Иван, человек штатский, рассуди: кто все-таки из нас прав? − спрашивал Палыч, пьяненько поблескивая очками в тонкой золотой оправе. − Мне лично кажется, что чем больше территорий мы покорим, тем станем сильней и непобедимей. Так, между прочим, считали все русские цари. Да и Сталин тоже. Это Ленин разбазаривал направо и налево русские земли. А на мировое сообщество я прибор положил. Кто сильней, тот и прав. Так было, есть и будет.

       − Мы завязли там по уши, − возразил Ян. − Мне приходилось встречаться с теми, кто прошел Афган. Они говорят, нас там возненавидели люто и надолго. А ведь было время, когда русских в Афганистане уважали и даже любили.

       − Ну, ихнюю любовь, как говорится, в генеральскую зарплату не превратишь. − Палыч ухмыльнулся и залпом допил свой    коньяк. − А мой кореш за каких-то одиннадцать месяцев из майора прыгнул в полковники. Круто, а? Не удивлюсь, если через месяц-другой он примерит штаны с лампасами. − Палыч вдруг наклонился к самому уху Яна и сказал доверительным полушепотом: − Ты, Иван, между прочим, имеешь в настоящий момент колоссальную возможность сделать головокружительную карьеру. Как насчет того, чтоб поработать на благо Отчизны?

         И он дружески толкнул Яна плечом.

         − Я человек сугубо штатский и вряд ли смогу стать… − начал было Ян, но Палыч перебил его:

       − Не скромничай. Два-три месяца интенсивных занятий языком, приемами рукопашной и так далее − и ты будешь в отличной форме. − Он замолчал, ожидая, пока Антон Мстиславович выйдет в коридор и задвинет за собой дверь. − Думаю, тебе даже не придется участвовать в боевых действиях. Твоя миссия  будет интересной и важной, Анджей Мечислав Ясенский.

        Ян почему-то вздрогнул при этом имени.

       − Да ты не пугайся. Дело в том, что мы давненько наблюдаем за твоей персоной, − говорил Палыч тоном, из которого напрочь исчезло все, кроме одного: непоколебимой уверенности в собственной силе. − Если честно, все то, о чем мы сейчас говорим, − чистой воды лирика, потому что у тебя все равно нет выбора. Компромата у нас хватит с лихвой, чтобы засадить тебя на веки вечные в санаторий за железными решетками.

       − Я не собираюсь подчиняться грубой силе и не боюсь никаких компроматов, − сказал Ян недрогнувшим голосом. − А мой приемный отец…

      Палыч нервно дернул щекой и сказал без всякого выражения, словно зачитал абзац из протокола или письменного донесения:

     − Капитан Лемешев, находясь в состоянии белой горячки, утопил в ванной свою супругу, впоследствии, пытаясь замести следы преступления, решил сжечь труп, облив его бензином из канистры, и в результате взрыва газовой колонки погиб сам. С подробностями происшествия можно познакомиться в нашем архиве. Разумеется, официальная версия − несчастный случай.

       Ян задохнулся от боли. Перед глазами плыли зеленые круги. Он вдруг вспомнил мать такой, какой видел в последний раз: кургузый хвостик нейлоновой косынки, теребимый ветром, в глазах радость с горечью пополам… Как она жила все эти годы? Почему он, болтаясь по свету в надежде обрести что-то утерянное, так и не удосужился заехать хотя бы на недельку-другую к родителям?..

      − Понимаю, нелегко тебе сейчас. Но они все-таки были тебе чужими по крови. Правда, говорят, не та мать, которая родила, а та, которая воспитала, − слышал Ян словно издалека голос Палыча.

        − Она была… замечательной матерью, − проговорил Ян, едва ворочая внезапно одеревеневшим языком. − А отец… Да, я ревновал его к ней. Я… − Он тяжело вздохнул. − Думаю, в том, что случилось, прежде всего виноват я.

        − А вот это уже достоевщина, − сказал Палыч. − Я же предпочитаю поручика Лермонтова с его истинно российским фатализмом.

          Вошел Антон Мстиславович и сел с краю на диван.

          − Ну что, товарищ полковник, договорились? − поинтересовался он.

          − В общих чертах да, − кивнул тот. − Ну, а теперь я вкратце изложу суть дела, тем более, что, как говорится, контактов с улицей у тебя больше не будет. − Палыч как бы невзначай поднял левую руку, и Ян увидел у него под мышкой кобуру. − Итак, янки кичатся своей непричастностью к конфликту душманов с войсками законно избранного правительства и президента Бабрака Кармаля, в то время как ни для кого не секрет, что наш ограниченный контингент принимает участие в боях на стороне правительственных войск. Так вот, мы докажем всему мировому сообществу, что янки тоже тайно участвуют в войне. Разумеется, на стороне душманов. − Палыч достал из кармана пиджака две фотографии и положил перед Яном на стол. − Похожи? − спросил он с самодовольной ухмылкой.

         На одном фото Ян увидел себя в костюме и при галстуке, на другом − незнакомого юношу в форме майора ВМС США. Да, эти два лица на самом деле были очень похожи между собой.

      − Ишь ты, какая фокусница и затейница наша матушка-природа, − сказал Палыч, манипулируя перед носом Яна фотографиями. − Представляю: Фрэнсис Аарон Скотт, Нэшвилл, штат Теннеси. Исчез полтора года назад при самых загадочных обстоятельствах, находясь в отпуске. Труп обнаружен не был. Почему бы им не заслать этого славного мужественного парня в Афган? И не в качестве наблюдателя, как утверждают все эти вредные «волны» и «голоса», а в качестве действующего лица.  Таких бесследно исчезнувших мертвых душ в Штатах наберется несколько сотен, если не тысяч. Их страна тоже широка и необъятна, а полисмены так же ленивы и бездарны, как и наши алкаши из эмведе. Это станет настоящей сенсацией, почище Уотергейта, и вполне может стоить президенту его мягкого кресла с высокой спинкой.

        − Но если меня возьмут в плен и сличат мои отпечатки  пальцев с отпечатками этого Фрэнсиса Аарона Скотта… − начал было Ян, но Палыч не дал ему договорить:

          − Кто тебя возьмет в плен? Мы или эти голожопые дикари Кармаля? − Он добродушно рассмеялся. − Не бзди, парень. Покрутишься два-три годика на нервах и стрессах, зато в старости будет у тебя и дача, и кремлевский паек, и личное авто. Теперь все только от тебя зависит.

          Палыч посмотрел на него холодным испытующим взглядом.

         − Почему я должен вам верить? − спросил Ян, все надеясь какой-то миллионной долей надежды на то, что рассказ о гибели родителей вымысел чистой воды.

          − Придется поверить, Анджей Мечислав Ясенский. Тебе говорит что-нибудь это имя?

          − Да, − тихо сказал Ян. − Как только вы назвали меня так, я понял, что это мое настоящее имя. Мои родители живы?

      − Не торопись − всему свое время. − Палыч снова преобразился в компанейского поездного попутчика. На столе  возникла новая бутылка коньяка. Антон Мстиславович достал банку черной икры и кусок жирной осетрины. − Сначала давай поговорим о твоей сестре, которая в настоящее время живет в Беверли-Хиллз, Голливуд, штат Калифорния. Мария Джустина Грамито-Риччи, вдова капитана Франческо Джузеппино Грамито-Риччи, наркокурьера, работавшего на наркодельца по кличке Летучий Голландец, погибшего в результате теракта вместе со своим боссом.

          − Она…

        − С ней все в порядке. − Палыч успокоительно похлопал Яна по плечу. − Живет в настоящем замке, воспитывает дочку-вундеркинда, ну, и так далее. Кстати, стала необыкновенно красива. Наших русских баб возраст только красит. −                    Палыч почему-то вздохнул и полез в карман.

         Ян жадно впился глазами в цветную фотографию размером с почтовую открытку. Да, это, вне всякого сомнения, была она, Маша. Она сидела за столиком возле какого-то пышно цветущего куста и улыбалась в объектив. За ее спиной стояла красивая молодая женщина с теннисной ракеткой в руке.

        − Ее сестра по отцу − Сьюзен Тэлбот, внучка газетного магната, дочь небезызвестного Анджея Ковальски, он же Эндрю Смит. Когда-то он был мужем Сьюзен Тэлбот старшей. Впрочем, остается им формально по сегодняшний день. Правда, нам неизвестно, жива ли его американская жена или успела сыграть в ящик. Она нас ни с какого бока не интересует. Как и этот Эндрю Смит, который кочует по всему свету, попеременно увлекаясь разными идеологиями, как когда-то Ли Харви Освальд, убийца  Джона Кеннеди. Слишком одиозная фигура. К тому же болтун и кривляка. Вы любите свою… сестру? − спросил Палыч, внезапно перейдя на «вы»?

         − Да. Только, выходит, она мне не сестра, а Анджей Ковальски не отец. Но это в том случае, если вы сказали правду.

     − Я всегда говорю правду, товарищ Ясенский. Не моя вина, что в этом мире все меняется: границы, правители, идеологии. Союзники становятся врагами и наоборот. Американцам нечего делить с русскими, и они поймут это в самом ближайшем времени. Только сперва придется сбить с них спесь передовых борцов за права человека. Что мы с вами и попытаемся сделать.

    − Я бы не хотел быть замешанным в провокационной акции, − сказал Ян. − Борьба должна вестись честно и справедливо.

         Палыч хмыкнул и подмигнул Антону Мстиславовичу.

      − Товарищ Ясенский, ваша сестра стала невозвращенкой, и мы простили ей это, хоть она и поступила нечестно по отношению к своему мужу, сыну да и к вам тоже. Мы на все закрыли глаза. А знаете почему?  − Палыч едва заметно кивнул головой, и Антон Мстиславович ловко распечатал бутылку, разлил по стаканам коньяк. − Потому что нам в нашей работе нужны союзники. Много союзников. И мы умеем быть благодарными и великодушными по отношению к ним и беспощадными и непримиримыми к врагам. Вы полагаете, красота и богатство могут уберечь эту женщину, скажем, от автокатастрофы или от пули наемного убийцы? − Палыч выдержал многозначительную паузу, при этом не сводя глаз с погруженного в свои думы Яна. − Давайте же выпьем за ее здоровье и благополучие. И за вашу удачную карьеру, товарищ Ясенский.

 

 

      В последний год своего пребывания в клинике профессора Куина Сьюзен Тэлбот старшая стала чувствовать себя спокойней и постепенно обрела уверенность в том, что из нее в конце концов получится настоящий мужчина, способный удовлетворить сексуальные капризы любой, даже самой темпераментной, женщины.

      Профессор Куин проводил со своей пациенткой (точнее, это теперь был пациент) практические занятия. Муляжи − красивые женщины с упругими грудями, крутыми  бедрами  и теплой благоухающей вагиной − реагировали на движения Сьюзен и даже слегка постанывали, когда она входила в раж.

       − Вы делаете успехи, − сказал как-то профессор Куин, глядя на показания монитора. − Я вами горжусь, Сью. Черт, но ведь вы уже давным-давно не Сью. Как насчет Сэма, а?

         − Тэд − Эдвард − Тэлбот, − сказала Сьюзен, сильно ущипнув манекен за большие красные соски.

        − Но ведь вы, помню, рассказывали мне, что душа Тэда Тэлбота переселилась в женщину по имени Мария Грамито-Риччи, которая с нетерпением ждет вашего возвращения…

         − С тех пор все изменилось, профессор. − Сьюзен с легкостью вскочила с дивана, на ходу игриво шлепнув манекен по мягкой ягодице, и, сделав несколько упругих приседаний − так рекомендовал поступать профессор Куин после каждого коитуса − быстро натянула трусы и джинсы.

         − Интересно, − задумчиво произнес Куин. − И что же будет с той бедной женщиной, которая, как вы утверждали…

    − На самом деле Сью − это она. Мы поменялись с ней душами, и все стало на свои места. Это был вполне добровольный обмен − я не терплю никакого насилия, профессор.

        Куин недоверчиво хмыкнул.

        − Когда? − спросила Сьюзен, пристально рассматривая себя в большое зеркало.

        − К чему спешить? Нужно еще отработать кое-какие приемы на живом… − начал было Куин.

     − Что? − Сьюзен обернулась и измерила профессора презрительно негодующим взглядом. − Вы предлагаете мне совершить адьюлтер?

      − Ни в коем случае, − поспешил на попятную Куин. − Вы − настоящий стопроцентный мужчина… мистер Тэлбот, что подтверждают и показания моего компьютера.

       − Да. И я хочу, чтобы она стала моей первой женщиной, − мечтательно проговорила Сьюзен. − Моя милая сестричка, нежная и возвышенная Аннабел Ли, с которой меня пытались разлучить злые духи и демоны. Профессор, я покидаю вас завтра. Вот ваш чек.

         Сьюзен швырнула его на стол, и Куин, увидев сумму, расплылся в широченной улыбке.

      − Благодарю вас, мистер Тэлбот. − Изображая рукопожатие, он крепко вцепился обеими руками в правый локоть Сьюзен. − Всегда к вашим услугам. Желаю удачи.

 

 

       Газета попала к ней в руки в мотеле, где Сьюзен решила заночевать − она хотела нагрянуть в Беверли-Хиллз без предупреждения и непременно в автомобиле, ибо опасалась, что путешествие по воздуху скажется  на потенции. За последние годы Сьюзен пропустила через себя тонны литературы о транссексуалах и транссексуальности в целом и знала то, чего не знал даже сам профессор Куин. В статье, озаглавленной «Эдвард Тэлбот − золотые руки и стальное сердце», рассказывалось о блистательной операции, проведенной молодым многообещающим хирургом Эдвардом Тэлботом, открывающей новую эру в истории нейрохирургии. Еще в ней говорилось, что этот Эдвард Тэлбот − сын известного газетного магната Билла Тэлбота. (Сью, разумеется, не могла знать, что писавший ее корреспондент спешил на бейсбольный матч и пропустил в спешке первую часть слова.[1])

       Ее охватила бешеная ярость. Она стиснула ладонями виски, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. В конце концов, ей это удалось, хоть и с невероятным трудом. Итак, кто-то в ее отсутствие проделал колоссальную работу. Какой-то проходимец разнюхал секреты их семейства и… − Сьюзен скомкала газету и со злостью швырнула в камин. Неужели Мария не учуяла подвоха? Или же она пока ничего не знает?..

        Сьюзен провела бессонную ночь, разрабатывая план мести. К утру Эдвард Тэлбот был приговорен к смерти без суда и следствия. Найти киллера проблемы не составляло, но месть куда приятней вершить собственными руками.

        Приняв холодный душ и растерев тело жестким махровым полотенцем, Сьюзен отправилась воплощать в жизнь свой план мести.

 

 

       Она остановилась в отеле под фамилией Мстител − внезапно всплыли в памяти несколько русских слов, услышанных когда-то от мужа, одно из них оказалось как нельзя кстати и ласкало слух. Купила в ближайшем супермаркете велосипед и красную кепку с большим козырьком.

       В частное владение Тэлботов можно было проникнуть без особого труда, как, впрочем, и в другие частные владения − недаром ведь она прожила несколько лет в Беверли-Хиллз.

       В самшитовой роще все так же пели райские птицы, над бассейном в форме семиконечной звезды с толстыми тупыми лучами трепетали на легком ветру красные и белые флажки из тончайшего парашютного шелка. Сьюзен вдруг ощутила странное жжение внизу живота и, проведя ладонью между ног, сдавленно вскрикнула, обнаружив там толстый твердый предмет.

      «Странно, − думала она. − Я же Сью, а это осталось от Тэда… Может, мы на время поменялись половыми органами?.. Надо бы вспомнить, как это было. − Она наморщила лоб. − Да, кажется, мы на самом деле ими поменялись.  Тогда почему мне хочется, чтобы эта штуковина была не снаружи, а внутри меня?.. Ведь этот Куин говорил, что я теперь стопроцентный мужчина».

     Она задумалась, сидя под олеандровым кустом и скрытая от посторонних взглядов его низкими густыми ветками. Бассейн был как на ладони. Серебристо голубые блики навевали странные воспоминания… Сьюзен тряхнула головой. Черт, зачем же все-таки она здесь? И кто она в конце концов?..

     Длинноволосая девушка с тонкой гибкой талией и высокими едва прикрытыми легкой полоской материи грудями приближалась к бассейну со стороны дома длинными пружинистыми прыжками. Замерев на сотую долю секунды на краю, привстала на кончики пальцев, вскинула вверх сильные загорелые руки и, шумно бултыхнувшись в воду, поплыла.

        Сьюзен поспешила стащить джинсы, трусы и майку и, оставшись в одной кепке, бросилась к бассейну.

      Эта чертова штуковина между ног мешала бежать. Она нагнулась, взяла ее в левую руку. Штуковина была очень горячей и шевелилась как живая. «Тэд, − сказала она, − обращаясь к ней, − сейчас мы с тобой на славу поработаем. Я знаю точно: это и есть Сью. Она сменила внешность, чтобы я ее не узнала − так научил ее этот проходимец нейрохирург. Вперед, Тэд!»

     Она подбежала к краю бассейна и выпрямилась, гордо выставив на всеобщее обозрение свой большой темно вишневый фаллос. Девушка плыла в ее сторону, то и дело выныривая, чтобы набрать ртом воздуха. Она делала это с закрытыми глазами и потому не видела стоявшую на краю бассейна Сьюзен.

         Наконец ее ноги коснулись дна. Она встала, откинула с лица мокрые темно песочные волосы, открыла глаза.

         − Привет, малышка, − сказала Сьюзен голосом охрипшего тенора. − Посмотри, что у меня есть. Нравится?

         

 

[1] Grandson (англ.) внук. В то время как вторая часть этого слова − son − переводится как сын.