− Я должна видеть его, − сказала стоявшему у дверей морга охраннику подъехавшая на такси девушка в джинсах и темных очках в массивной оправе. − Он мой родной брат.

           − Мисс, вам придется поговорить с сержантом. У вас есть при себе какие-нибудь документы?

           − Я потеряла водительские права, а кредитку забыла дома. Я так спешила… Прошу вас, пустите − ведь мы с Арчи были близнецами.

       …Она обратила внимание на большой кровоподтек на его левой скуле. Резким движением сдернула простыню. Ни единой царапины на теле. Пенис сморщился и стал похож на шею общипанного гуся. Ее чуть не вывернуло, и она мгновенно отвернулась.

           − Ваши родители… Они против вскрытия, − слышала она голос сержанта. − Окружной прокурор… по телефону… Они сказали… католики… Душа не попадет в Рай, если произвести вскрытие.

        Когда сержант отошел, Синтия достала из кармана маленькие ножницы и, нагнувшись, быстро чикнула ими над ухом мертвого Гарнье. У нее в руках остался блестящий темно-каштановый завиток волос.

       − Я не увижу своих родителей, − сказала она, обращаясь к сержанту, провожавшему ее к выходу. − Прошу вас, не говорите им, что я здесь была. У нас последнее время, как бы это сказать, довольно напряженные отношения. Понимаете, я вышла замуж за человека, которого… Словом, они мне этого так и не простили. Как вы думаете, Ар… Арчи умер своей смертью?

         − Его убила взбесившаяся лошадь, мисс. Лошадь, к сожалению, к суду не привлечешь. Однако… − Он вдруг замолк и глухо кашлянул в кулак. − Ваш брат любил женщин?

           − Насколько мне известно, Арчи был гомосексуалистом. Но родители вряд ли догадывались об этом. Когда-то у нас с ним были очень доверительные отношения.

            Она села в такси, и сержант взял под козырек.

        «Как хорошо, что я догадалась надеть темные очки, − думала Синтия, откинувшись на спинку сиденья. − Женщина устроена так, что не может до конца контролировать свои эмоции…»

 

 

 

       На пляже в Ницце они случайно встретились с Бернардом Конуэем − когда-то давно он ухаживал за Луизой Астуриас, и старый Джек Конуэй одно время всерьез верил в то, что у его младшего сына хороший вкус и отменный нюх. Однако дальше помолвки дело не пошло, хоть Луиза даже не сумела разочаровать Бернарда в постели. Они остались друзьями. И сейчас искренне обрадовались встрече.

        − Она могла бы быть моей дочерью, не так ли?  − сказал Бернард, окинув заинтригованным взглядом успевшую красиво загореть  Синтию, и едва заметно подмигнул Луизе. − Ну а ты, если и изменилась, то разве что еще больше похорошела. И это вовсе не комплимент − я слишком стар для того, чтобы делать их молодым женщинам.

       − Ты неисправимый шутник, Берни. − Луиза счастливо улыбалась. На ней был черный с белыми полосками и кубиками купальник, и она возблагодарила Всевышнего за то, что всю последнюю неделю обходилась  на обед салатом из авокадо и молодых побегов бамбука, который запивала разбавленным минеральной водой вином. Бернард был не из тех мужчин, которых можно взять и вычеркнуть из памяти. К тому же, насколько ей было известно, он все еще холост. Ну, а Син пора замуж − в ней так и бурлит эта дьявольская испанская кровь.

    − Мечусь по всему свету, − рассказывал Бернард, потягивая «гибсон»[1]. Они сидели втроем на террасе бара с восхитительным видом на белоснежный город под ярким солнцем. − Отец постепенно передает все дела мне. − Он грустно усмехнулся. − Когда-то я прятался от дел, предпочитая им развлечения, теперь же… О Господи, в этом мире развлечений все так удручающе однообразно. От удачной сделки чувствуешь по крайней мере удовлетворение и на какой-то момент считаешь себя гигантом бизнеса. Тут все зависит от тебя. В любви же… − Бернард закрыл глаза и тряхнул головой, словно пытаясь освободиться от какого-то наваждения, − в любви от тебя ровным счетом ничего не зависит. Ты пьянеешь от счастья, теряешь голову, делаешь глупости. Непоправимые глупости. В бизнесе всегда есть возможность что-то исправить. В любви непоправим даже малейший промах. В любви…

        Бернард замолчал и стал барабанить пальцами по скатерти.

     Синтия исподтишка наблюдала за этим красивым моложавым мужчиной. Он произвел на нее впечатление с первого взгляда. В нем была самоуверенность (эта черта очень привлекала ее в мужчинах) и в то же время растерянность (в знакомых ей мужчинах ничего подобного она не наблюдала). Это было странное сочетание. Оно возбуждало ее. Она подумала о том, что могла бы отдаться ему сию минуту.

      − Не могу поверить, что Бернард Конуэй, Ночной Ковбой Берни − помнишь, тебя называли так за любовь к  верховым прогулкам при луне? − мог проиграть хотя бы один сет в любви, − сказала Луиза, красиво поиграв большими глазами. − Хотела бы я взглянуть на ту, которой удалось его выиграть и попросить у нее несколько советов. Надеюсь, это не голливудская куколка, о которой газеты писали как о секс бомбе двадцать первого века? Говорят, она превратилась в настоящую нимфоманку.

        − Нет, не она, − сказал Бернард и залпом осушил свой стакан. − Хотя из-за нее я потерял Маджи, − едва слышно добавил он. − Думаю, навсегда.

      − О, да ты, оказывается, встретил femme fatale[2]! − воскликнула Луиза и хлопнула в ладоши, изящно изогнув тонкие запястья. − Что, такие на самом деле водятся? Я-то думала, их выдумали бедные поэты, страдающие голодными галлюцинациями, и кинорежиссеры-наркоманы. Может, тебе повстречалась ведьма?

         Бернард откинулся на спинку стула и расхохотался.

         − Браво, Луиза, и ты мне поверила! Неужели ты когда-нибудь встречала Дон Жуана с рогами?

       Он пригласил мать и дочь пообедать и по очереди танцевал с ними на залитой светом огромной томной луны террасе под ностальгически усталый голос Фрэнка Синатры. Потом завез Луизу в отель − она сама на том настояла (увы, с ней путешествовал американский любовник), − и они с Синтией совершили восхитительную морскую прогулку на небольшом катере, которым Бернард очень умело управлял. К утру они стали любовниками.

         Со свадьбой решили не откладывать − таково было обоюдное желание.

         Синтии казалось, что она влюблена…

 

 

         Ваня спилил ветку сразу после похорон Инги. Он сидел сейчас на ней верхом и рубил сучья, которые Игорь складывал в аккуратную кучку.  Игорь не отходил от Вани все эти дни. Но разговаривали они мало − Ваня молчал в ответ почти на все вопросы Игоря.

         − Зачем тебе ветка? − спрашивал сейчас Игорь. − Дров у вас и так много − сам видел в сарайчике.

         Ваня невозмутимо продолжал свою работу.

        Он повзрослел за последние дни, похоже, даже раздался в плечах. У него был звериный аппетит, и Нонна валилась с ног, с утра до вечера хлопоча возле плиты. Мать Игоря попросила разрешение на несколько дней поселиться во флигеле, который превратила в настоящий молельный дом. Она платила за жилье и питание и не хотела слышать никаких возражений Нонны.

         Игорь спал в саду на узкой железной койке под грушей. Оттуда ему было слышно, как ночами ходит по веранде Ваня.

         − Ты ее любил? − вдруг спросил Игорь, усаживаясь на кучу мелких тополиных веток.

         − Нет, − заявил Ваня, продолжая орудовать топором. − Женщину нельзя любить. Она всегда обманет. Не потому, что она так хочет, а потому, что не может иначе.

         − Значит, ты веришь в первородный грех, − сказал Игорь.

         − Я не знаю, что это такое.  Но мне кажется… Да, я почти уверен, что женщина уже рождается на свет виноватой.

       − В чем? − раздался за Ваниной спиной глуховатый голос. Толя подошел неслышно и теперь стоял, скрестив на груди руки и глядя на выгоревший на солнце затылок сына.

        − Она много обещает, но почти ни одно из этих обещаний не выполняет, − ответил Ваня, не отрываясь от своего занятия. В таком виде эта фраза сформировалась в нем секунду назад, хотя он размышлял о самой проблеме долгими бессонными ночами.

        − А тебе не кажется, что если бы то, что она обещает, исполнялось, на свете бы стало неинтересно жить? − тихо спросил Толя.

         Ваня поднял голову, посмотрел  на желтеющие предосенним увяданием холмы, потом сказал, поигрывая топором:

         − Женщина создана для того, чтобы быть подругой мужчины, его верной тенью, матерью, сестрой. Мы все рождаемся от женщины. И мы зависим от нее всю жизнь. Как − я не могу это объяснить, но я это чувствую.

       Игорь смотрел на друга восхищенно и заинтригованно. Ему казалось с самого начала, будто устами этого странного парня с ним разговаривает сам Бог.

       − Да, мы зависим от нее всю жизнь, но она нам ничего не должна, − сказал Толя, садясь на траву. − Мы столетиями вбивали ей в голову, будто она на самом деле нам что-то должна. Это не так. Если она делает для нас что-то, пусть делает по собственной воле.  Если же она будет делать это с чувством вины перед нами, это уже называется жертвой. Тот, кто день изо дня как должное принимает от нее жертвы, превращается в конце концов в чудовище.

        − Я согласен с вами! − воскликнул Игорь. − Только Бог не требует от нас никаких жертв, но нам доставляет удовольствие приносить ему жертвы.

       − Это только так кажется. − Толя криво усмехнулся. − Она не знала, что такое добро и зло, но она не скрывала, что не знает это. Многие, почти все, скрывают. Если бы ее кто-то по-настоящему полюбил…

         Ваня отшвырнул топор и встал.

       − Пошли, искупаемся, − позвал он Игоря. − Отец, прошу тебя, не пей много на поминках, − проговорил он, не глядя на Толю. − Я не верю в существование дьявола, но стоит потерять над собой контроль, и нами начинает кто-то руководить.

         Он на ходу стащил джинсы и майку.

         Игорь сделал то же самое.

 

 

         Игорь ни капли не выпил на поминках − ему запрещала религия. Он сидел рядом с Ваней  и думал о том, что если бы не этот красивый диковатый парень, которого Господь избрал в исполнители своей воли, им с матерью еще досталось бы от Инги. Разумеется, Господь призывает к терпению и всепрощению, но каждому терпению, всепрощению тем более, наступает конец.

         …Слабо зарозовел восток.

    Он встал со своей похожей на гамак узкой койки, потянулся. В поднявшемся предрассветном ветре вибрировали нестройные петушиные вскрики. Игорь поднял голову, посмотрел в сторону веранды, где спал Ваня, и обомлел.

         На лестнице, прислоненной к раме, кто-то стоял. Этот кто-то прижимался лицом к стеклу и смотрел внутрь веранды.

         − Эй! − громко крикнул Игорь.

         Ответили петухи − хором и очень тревожно. Фигура на лестнице осталась неподвижной.

         Спотыкаясь о кочки, Игорь бросился к веранде.

         − Ты что тут делаешь? Убирайся! − на ходу кричал он. Подскочив, сильно тряхнул лестницу.

    Человек неуклюже взмахнул руками, балансируя на самой верхней перекладине лестницы, которая вдруг стала заваливаться назад. Зрелище напоминало цирк − клоун в лохмотьях, смешно копирующий акробатов.

        Игорь следил глазами за тем, как падает лестница, не в силах этому помешать. Она описала медленную дугу на фоне уже заметно алеющего неба и, набирая скорость с каждой тысячной долей секунды, упала прямо на металлический бак для полива огорода. Раздался глухой удар по железу и отвратительный хруст.  Стало тихо.

          В окне появилось бледное лицо Вани.

          − Выйди. Мне страшно, − прошептал Игорь, оседая на землю. − Он, кажется, сыграл в ящик.

         …Это был человек в странной одежде, если эти лохмотья можно было назвать одеждой:  пиджак без рукавов, надетый на голое тело, шерстяные красные рейтузы в мелкую дырочку. Он еще дышал. Один его глаз странно подмигивал, и из него сочилась влага. Другой казался мертвым.

          − Это Костик, − сказал Ваня. − Последнее время он ходил по нашей крыше. Ну да, это он ходил, а я думал… куницы.

          − Что делать? − Игорь задыхался от волнения. − Господи, ну что же делать? Ведь меня посадят в тюрьму!

         − Там был… ребенок, − неожиданно отчетливо проговорил умирающий. − Дом сожгла Устинья. Маша была ведьмой. В Ингу вселился ее дух. Теперь он вселился…

     Костик остановил взгляд здорового глаза на склонившимся над ним Ване и испустил последний вздох. Его тело дернулось и обмякло.

          − Что я наделал… − бормотал бледный как смерть Игорь.  − Я боялся… я думал, он хотел тебя убить.

          Ваня резко выпрямился.

         − Лестницу я принес из сарайчика, чтобы спилить ветку. Если бы я не принес эту лестницу… − Он задумчиво смотрел на мертвого Костика, лежавшего на грядке с петрушкой. Почему-то он не видел в этом зрелище ничего страшного, а тем более трагичного. − Погоди, я сейчас, − сказал он и бросился ко входу в подвал.

     Он вернулся через минуту, которая показалась Игорю вечностью, неся под мышкой большой кусок плотной белой материи.

         − Это был парус, − пояснил он. − Мы с ней один раз плавали под парусом…

         Вдвоем они быстро и споро завернули тело, обвязали веревкой. Ваня легко взвалил его себе на плечо.

      − Быстро отмыкай лодку, − бросил он Игорю. − Сейчас совсем рассветет, но мы успеем. Возле колонки есть якорь с цепью. Волоки сюда.

        Ваня греб с такой яростью, что с ободранных ладоней на белую материю паруса капала кровь. Солнце вот-вот должно было показаться из-за горизонта, но возле противоположного берега еще клубилась спасительная темнота.

         Они избавились от груза в том месте, где река делала поворот − два дня назад оттуда ушел земснаряд, углубивший дно. За могучими деревьями, тени которых достигали середины реки, еще царила ночь. Ваня пустил лодку по течению и лег на дно. Игорь обратил внимание, что сиденье тоже в крови и сказал об этом другу.

          − Я стер задницу. Щиплет ужасно. Но это пройдет. Кажется, нас никто не видел, − приглушенным голосом сказал Ваня.

          − Ты такой молодец. Ты… ты очень скромный. Бог любит скромных.

         − Плевать я хотел на твоего Бога, − спокойно сказал Ваня. − Просто мне осточертели эти менты.  Попробуй, докажи им, что ты не виноват. Слушай, давай сегодня слиняем в Москву?

          Вечером они уже были во Внуково.  Игорь пригласил Ваню к себе и получил его согласие.

       О случившемся в утро отъезда они больше не обмолвились ни словом.  Ваня прожил у Старовойтовых неделю. Они спали в одной комнате с Игорем и ночами иногда разговаривали. Ваня не видел, чтобы Игорь когда-нибудь молился Богу.

          Оба жаждали попасть в Афганистан и, выяснив это, еще сильней привязались друг к другу.

 

 

         Синтия попросила у Бернарда прощения за то, что она не девушка.

         − Малышка, это не имеет никакого значения, − сказал он, задумчиво теребя ее густой темный локон. − Представь, я даже благодарен тому, кто обучил тебя искусству секса. Думаю, это не слишком интересное занятие.

         Синтия обиженно прикусила губу и отвернулась.

      Она уже вбила себе в голову, что Бернард Конуэй − Ретт Батлер из ее любимого романа. В отличие от Скарлетт, она влюбилась в него с первой же страницы. То, что сказал ей сейчас Берни, соответствовало ее представлению о Ретте и все-таки…

          − Это правда, что ты спал с моей матерью? − спросила она, глотая слезы обиды.

          − И это тоже не имеет значения, − ответил Бернард. − Тебя тогда не было на свете. С кем же мне было спать?..

        Они переезжали с места на место: Рим, Мадрид, Париж, Вена… Шикарные, похожие друг на друга отели… Туалеты от Диора, Кардена, Живанши… Подобострастно улыбающиеся лица метрдотелей и гостиничной обслуги… Широкие кровати, как бы специально предназначенные для любовных утех…

         Берни оказался заботливым мужем, хорошим любовником, но ее попытки проникнуть в его мысли, не говоря о душе, ни к чему не привели. Он лишь трепал жену по щеке и говорил: «Син, голубушка, тебе там не понравится, поверь мне. К тому же я настоящий дикарь, и еще никому не удалось меня приручить.»

         Но Синтии так хотелось приручить мужа, иначе, казалось ей, в их браке нет никакого смысла.

       Через месяц чета Конуэй вернулась в Штаты. Бернард ничего не имел против Беверли-Хиллз. Когда-то их теперешний дом принадлежал известному кинорежиссеру. Это была образующая окружность анфилада комнат с огромными окнами, в центре которой располагался большой круглый зал с фонтаном.

      На склоне поросшей калифорнийской сосной горы Синтия устроила вольеры с хищниками. Они грозно рычали на рассвете, и тогда она испытывала сильнейшее желание и, отдаваясь Бернарду, до крови впивалась зубами в его руки и плечи. Она очень скоро почувствовала, что беременна, но мужу об этом не сказала − боялась, он начнет относиться к ней брезгливо. Она слышала от матери, что отец брезговал ею во время беременности и завел любовницу.

        Еще  когда  они только стали мужем и женой, Синтию поразил один эпизод. Бернард, с которым они только что играли в теннис, а теперь присели в тени  на лужайке выпить минеральной воды, тот самый Бернард, который всего минуту назад смеялся и веселился как ребенок, машинально раскрыл лежавшую на столике французскую газету и вдруг, впившись глазами в первую полосу, издал странный звук, похожий на сдавленный стон.

        − В чем дело? − спросила Луиза, похожая в своем длинном белоснежном платье, шляпе с широкими полями и длинным струящимся шарфом, завязанным большим бантом вокруг тульи, на юную инфанту. − Что-то произошло на бирже?

     Бернард пропустил ее вопрос мимо ушей. Он вдруг швырнул газету на траву и велел официанту  принести все сегодняшние французские газеты. Пока он их просматривал, с шумом переворачивая листы, Синтия осторожно подняла газету, которую муж только что бросил. Она увидела на первой полосе фотографии изуродованных трупов двух мужчин, остов сгоревшей машины и жирный заголовок: «ЛЕТУЧЕГО ГОЛЛАНДЦА НАСТИГ ГАРПУН КИТОБОЯ. В ПАРИЖЕ ПОДОРОЖАЛ ГЕРОИН».

        В заметке под фотографиями говорилось о том, что одна из группировок торговцев наркотиками уничтожила главаря конкурирующей. При взрыве погиб наркокурьер. Женщина, сидевшая в машине, чудом уцелела. Она была женой погибшего Франческо Грамито-Риччи, наркокурьера Летучего Голландца, который изобрел оригинальный способ транспортировки героина в гроте аквариума с рыбками, в желудках небольших аллигаторов и питонов.

         Здесь же была и фотография уцелевшей женщины. Она была красива странной − печальной − красотой. Газеты писали, что когда-то Марию Грамито-Риччи называли восходящей звездой оперной сцены.

         − Ты их знал, Берни? − спросила Луиза, заметив странное − лихорадочное − возбуждение зятя.

       − Да, − буркнул он сквозь зубы и стиснул кулаки. − Грамито-Риччи плавал капитаном на прогулочной яхте моего отца. Думаю, он не знал о том, что Летучий Голландец крупный наркоделец. Мне казалось, он был честным парнем.

        − А она недурна, − отметила Луиза, внимательно рассматривая фотографию Маши. − Кажется, мне довелось видеть ее по телевизору.

          Прищурив свои большие золотисто-карие глаза, Луиза с любопытством посмотрела на Бернарда.

         Через два часа она улетела в Неаполь. Синтия так и не успела спросить, что ей известно об отношениях ее мужа и этой женщины. Да ей бы, наверное, не позволила сделать это гордость. Одно она поняла безошибочно: Берни и по сей день небезразлична судьба этой Марии Грамито-Риччи.

        Теперь муж часто покидал ее, уезжая по делам, но, как правило, отовсюду звонил. В его отсутствие Синтия развлекалась приручением своих хищников: она наняла для этой цели опытных дрессировщиков. Ей нравилось, как звери набрасываются на куски еще кровоточащего мяса, насытившись, ластятся к людям как домашние кошки. Это зрелище ее очень возбуждало. Со временем она поняла, что ей мало в постели одного мужа. Однако любовника заводить не хотелось − это был слишком пошлый и банальный сценарий. Синтии всегда хотелось необычных ощущений. Вроде тех, какие она испытала, отдаваясь Арчи Гарнье в седле скачущей во весь опор лошади.

 

 

       − Надеюсь, ты не собираешься броситься с этой скалы в океан?

      Маша обернулась и увидела Бернарда Конуэя. Он подошел неслышно, хотя, скорее всего, это она была так погружена в свои мысли, что не услышала его шагов.

       − Как странно… Мне казалось, мы больше никогда не увидимся, − сказала она и отвернулась.

      − Чепуха, Маджи. Обитатели Беверли-Хиллз не могут не знать о том, кто их ближайшие соседи. Я, признаться, поначалу удивился, когда узнал, что ты стала членом семьи Тэлботов. Довольно странный коктейль, не так ли? Ты, твоя талантливая, не от мира сего, дочка, выживший из ума старик  Тэлбот, сидящий на мешке с деньгами, в котором проделала большую дыру твоя сестричка Сью, шлюха с лицом кающейся…

        − Не говори о ней так. Если бы не она…

        − Маджи, ты неисправима. Ты давно стала американкой, но все так же любишь эти ваши славянские экскурсы в прошлое с раздиранием собственной души. Мертвые ничего не слышат, Маджи. Я знаю, Франческо оказался настоящим мужчиной, и я очень благодарен ему за то, что он спас тебе жизнь. − Бернард сделал полшага и обнял Машу за плечи. − Уйдем отсюда, родная. Начинается дождь. Если я не ошибаюсь, ты только что перенесла воспаление легких.

         Она покорно позволила увести себя.

      «Роллс-ройс» Конуэя стоял метрах в пятидесяти от площадки, где провела несколько часов Маша, глядя в океанские дали. Впрочем, она не знала, что провела там несколько часов, − время давным-давно превратилось для нее в одну бесконечно длинную дорогу, которую забыли разметить верстовыми столбами и прочими знаками.

      − Ну вот, мы снова вместе, − сказал Бернард, выруливая на шоссе, ведущее в Сан-Франциско. − Я долго ждал этой минуты, Маджи. Так долго, что даже успел жениться.

         Она повернула голову и посмотрела на него с недоверием.

        − Не веришь? − Он рассмеялся и тряхнул своей по обыкновению хорошо ухоженной головой. − Я, честно говоря, еще не успел сам в это поверить, хотя моя жена − самая красивая девушка во всей Джорджии, а может даже, на всем американском юге. Я спал еще с ее матерью, великолепной Луизой Астуриас. Именно спал − и больше ничего. Странно, Маджи, правда? Оказывается, мы, мужчины, можем пользоваться телом женщины, даже наслаждаться им, при этом не испытывая никакого интереса к тому, что происходит в ее душе. У нас с тобой все было иначе, верно:?

         − Уже не помню. − Она вздохнула. − Я ничего не помню.

     − И не держишь на меня зла? Очень жаль. Я бы хотел, чтоб ты прямо сейчас набросилась на меня с кулаками, расцарапала физиономию. Тогда я был бы уверен в том, что ты любишь меня.

         Она слабо улыбнулась.

          − Будем считать, что всему виной моя вялая славянская кровь. Уставшая кровь. Вам, американцам, этого не понять.

        − Чего ты хочешь, Маджи? − вдруг спросил Берни и, съехав на обочину, резко затормозил. − Я не верю, что Франческо был тем единственным мужчиной, без которого твоя жизнь потеряла смысл. Я вообще не верю в существование подобных мужчин. − Он усмехнулся. − Что касается женщин… Да, я много потерял, когда ты покинула меня. И с годами эта потеря чувствуется все острее.

        − С годами мы все становимся сентиментальными… Берни, я бы хотела выпить. Признаться, встреча с тобой выбила меня из привычной колеи.

         − Очень рад это слышать. − Он наклонился и сказал, дыша ей в самое ухо: − Тут неподалеку есть небольшая вилла. Не подумай, будто я приглашаю тебя для того, чтобы… Хотя ты вряд ли это подумаешь. Мы слишком давно не видели друг друга, и нам хочется кое о чем друг другу рассказать, верно?

         Она молча кивнула.

         Бернард резко рванул с места.

        Это оказался небольшой дом с огромными аквариумами вместо стен.  Золотые рыбки, морские коньки, звезды и прочая экзотическая живность тыкались своими щупальцами, носами, мордочками в толстое стекло, за которым в аквариуме из воздуха передвигались двуногие существа. Эти два мира соприкасались друг с другом только визуально. Суша означала смерть для обитателей морских глубин, точно так же как вода могла убить двуногих млекопитающих.

        − Это мой дом, − рассказывал Бернард. − Сюда не ступала нога женщины, если не считать старой уборщицы-мулатки. Я уединяюсь здесь, когда мне совсем худо, когда одолевают мысли о смерти. Смотрю на этих холоднокровных за стеклом и философствую на тему несовместимости мечты с реальностью, цивилизации с невинностью,  любви с пресыщенностью души и тела. Грустные сравнения, не находишь? Но когда начинаешь понимать, что бессилен что-либо изменить в этом мире, что так жили твои предки и будут, если уцелеет Земля, жить потомки, становится если не легче, то, по крайней мере, не так одиноко. − Бернард потянулся, погладил Машу по лежавшей на низком столике руке и быстро, словно обжегшись, отдернул пальцы. − Здесь, в этом странном доме, я чувствую себя всего лишь представителем одной из существующих на Земле форм жизни. Борьба за выживание − вот что роднит нас в первую очередь. Это очень жестокая, я бы даже сказал, смертельная схватка с самим собой, с окружающим миром, который ты сам и сотворил. Человек, участвуя в ней на общих правилах, надеется урвать еще и изрядную долю наслаждений. Прости, Маджи, я, кажется, утомил тебя.

        Маша сидела, прикрыв глаза и откинувшись на спинку большого мягкого кресла в форме морской раковины. Она поняла еще по дороге сюда, что рада встрече с Берни, что не  переставала думать о нем все эти годы, что он, пожалуй, единственный, кто способен ее понять… «А Ян? Как же Ян? − спрашивала она сейчас себя. − Ян, такой родной, такой близкий… Почему он мне брат? Почему я не могу соединить свою жизнь с ним? А, впрочем, нужно ли ее с кем-то соединять?..»

        − О чем ты думаешь, Маджи? − спросил Бернард, глядя на нее с нескрываемым восхищением. − Ты стала очень красива. Я еще не встречал женщины, которую бы так красили прожитые годы.

        − Спасибо, − серьезно сказала она. − Я думала о своем брате. О том, что любила его совсем не сестринской любовью. И Бог, наверное, покарал меня за это.

      − Чепуха. Во-первых: тебя никто ни за что не карал, а лишь в очередной раз даровал тебе свободу. Во-вторых: твое чувство к Яну, о котором ты мне рассказывала, было лишь отдушиной в той серой унылой жизни, какой тебя принуждали жить смолоду. Ты нафантазировала себе эту любовь, поверь мне.

         − Нет, Берни, это тебя я придумала, Ян существовал и существует на самом деле, − тихо, но решительно возразила она.

         − Интересно, какой я в твоих фантазиях? Расскажи, пожалуйста, Маджи.

        От ее внимания не укрылось, что он нахмурил брови и стал нервно барабанить пальцами по холодному темному стеклу столика.

     − Ты… а может, и не ты − я не помню лица − нес меня на руках по росистому лугу. Потом мы купались в чистом прохладном ручье и нас слепили лучи восходящего солнца… Мы были одни в хижине… Над нами светили звезды… И мы все время занимались любовью. Смешно, правда?

         Она покраснела и опустила глаза.

       − О Маджи! − Бернард подскочил к ней, упал на колени, потом вдруг быстро встал и отошел к стене-аквариуму. − Ты отомстила мне самой изысканной местью, − пробормотал он. − О да, у меня не было лица, и теперь это уже на самом деле смешно. Но ведь все могло быть правдой, потому что я тоже мечтал о любви с тобой вдвоем. Но, будучи кретином и мужланом от рождения, больше всего на свете боялся, что ты когда-нибудь меня бросишь. Это был бы такой удар по моему самолюбию. И я его в конце концов получил, в придачу еще и это признание о том, что ты не помнишь моего лица. Черт, зачем я нарушил свое правило и привез тебя в этот дом?..

         Маша вдруг встала и, приблизившись к нему вплотную, положила голову ему на плечо.

         − У тебя не найдется какой-нибудь легкой травки? − спросила она.

       − Я с этим давно завязал. − Он вдруг схватил ее за плечи, крепко встряхнул. − Ты что, Маджи? Опомнись! Ты часто к этому прибегаешь? Но ведь ты потеряешь голос и…

        − Я потеряла все, что могла, − сказала она. − Но мне бы очень хотелось побывать в той хижине, над которой по ночам висят крупные теплые звезды. Знаешь, а ведь между ними можно летать. Вдвоем… Только не говори  об этом Сью, ладно? Никому не говори. Мы будем летать среди них только вдвоем. А потом опустимся на луг, и ты возьмешь меня на руки и понесешь к ручью…

 

 

       Лиззи с удовольствием согласилась участвовать в музыкальном празднике, который устраивала чета Конуэев, не так давно обосновавшаяся в Беверли-Хиллз. Миссис Конуэй казалась ей настоящей красавицей. Она водила ее по дому, обняв за талию, показала зал, в котором должен был состояться концерт. Там  была великолепная акустика, а клавиши белого «Стейнвея» буквально таяли под пальцами.

        − Тебе не будет мешать шум фонтана? − спросила у Лиззи миссис Конуэй. − Мы можем выключить воду, когда ты будешь играть.

        Лиззи на минуту задумалась, потом сказала, откинув с лица свои прямые черные волосы:

       − Нет, пожалуй. Я сыграю ноктюрн Дебюсси «Терраса, освещенная лунным светом». Мне всегда казалось, что это терраса прилепившегося к скале дома, под которым шумит водопад. Мне даже нравится, что рядом будет шуметь фонтан, миссис Конуэй.

       − Называй меня Синтией. Я все никак не могу привыкнуть к тому, что замужем и вообще… − Она вздохнула. − Твоя мама очень горюет по отцу? Или тебе тяжело об этом говорить? Тогда прости меня и забудь.

     − Нет, − решительно сказала Лиззи. − Мне иногда кажется, что с тех пор, как погиб папа, минуло много-много лет. Я переиграла столько музыки и словно успела прожить несколько жизней. К тому же я верю, что мой папа попал в Рай. А вот мама…

         − Что мама? − нетерпеливо спросила Синтия. − Она очень страдает?

         − Да. Она считает себя виноватой в его гибели, но это не совсем так. Понимаешь, Синти, это даже совсем не так. Но мама мучается из-за того, что ей кажется, будто она никогда не любила отца так, как должна была его любить.

         − Она говорила об этом тебе?

         − Они разговаривали со Сьюзи, моей тетей, я сидела с книжкой на диване и все невольно слышала. Сьюзи тоже считает, что мама ни в чем не виновата. Знаешь, Синти, Сьюзи была влюблена в моего отца еще когда не знала, что он − муж моей мамы. Она из-за него стала… совсем другой.

         − Твоя мама придет на праздник? − неожиданно спросила Синтия, ведя Лиззи к выходу.

        − Не знаю. У нее часто болит голова, и она рано ложится спать. Или же уходит в свое бунгало и сидит там совсем одна. Наверное, она плачет. Знаешь, Синти, моя мама несчастная и какая-то… странная.

       …В следующий раз, когда Лиззи пригласили на репетицию, Синтия познакомила девочку с мужем, мистером Конуэем. Лиззи показалось, будто она уже где-то видела этого высокого красивого мужчину с седыми висками. Он поцеловал ей как взрослой руку и ласково похлопал по плечу. И ей вдруг сделалось грустно. Она играла одну вещь за другой, а этот мистер Конуэй просил играть еще и еще. Он слушал очень внимательно, словно был профессором академии музыки, его лицо было

 

[1] Коктейль из сухого мартини с маленьким маринованным луком.

[2] Роковая женщина (франц.)