задумчиво и печально. Потом он показал ей, как можно подсветить струи фонтана при помощи небольшого плоского пульта с дисплеем. Это было удивительное зрелище. Сначала Лиззи показалось, будто все струи превратились в звенящие сосульки, и от этого гигантского айсберга,  подсвеченного светом холодной северной луны, на нее дохнуло настоящим морозом. Потом фонтан ожил, рассыпавшись на разноцветные ниточки-струи, превратился в гигантский цветущий розовый куст, благоухающий росистой свежестью.

    − Я сыграю «Сирень» Рахманинова, можно, мистер Конуэй? − возбужденным голосом сказала Лиззи. − Это… это божественная музыка. А вы не могли бы превратить его в цветущий куст белой сирени?

     Бернарду это не сразу удалось, зато когда от фонтана нежно запахло едва распустившейся поутру сиренью, Лиззи захлопала в ладоши, бросилась Конуэю на шею и расцеловала его в обе щеки.

      Наблюдавшая издалека эту сцену Синтия больно прикусила губу. Нет, к этой хрупкой умненькой девочке она мужа не ревновала. За симпатией и нескрываемым интересом Бернарда Конуэя к Элизабет Грамито-Риччи наверняка скрывалась какая-то тайна…

 

 

        − Мне хорошо, чудесно, легко, хорошо… − твердила Маша. − Мне еще никогда не было так… Глупая, искала что-то, куда-то стремилась… Знаешь, Берни, мне хотелось достать с неба звезду и положить себе в карман. Но зачем, скажи, зачем держать звезды в кармане?..

       − Незачем, родная, − отозвался Бернард и, приподняв голову, с интересом посмотрел на лежавшую рядом женщину.  Это была та самая Маджи, которую он так страстно хотел и любви которой так долго добивался. Гибкое стройное тело с бархатистой матово отливающей слоновой костью кожей, мягкие локоны, пахнущие прериями и медом диких пчел… Только почему-то последнее время ему так хочется схватить эту женщину за плечи, крепко встряхнуть и сказать: «Верни мне прежнюю Маджи!»

      − Я люблю, когда ты ласкаешь меня, прижимаешься ко мне всем телом… Мне так нравится засыпать в твоих объятьях. Скажи, зачем раньше мы терзали тела друг друга, желая во что бы то ни стало достичь оргазма?  Как ты думаешь, почему все стремятся достичь оргазма?

       − Так нас устроила природа, − прошептал Бернард и нежно поцеловал Машу в мочку уха. − Но с тобой мне на самом деле хорошо по-всякому. С тобой можно бесконечно долго заниматься любовью, хотеть тебя еще, снова любить. И не думать ни о каком оргазме.

     − Я теперь не кладу звезды в карманы − пускай они остаются на небе. Смотри: в камине потрескивают поленья, мы окружены водой, сушей, деревьями и цветами. Мы отгорожены от всего мира нашей с тобой любовью. Берни, я хочу, чтобы так было всегда. Почему так не может быть всегда? Давай никогда не выходить отсюда.

       − Но у нас закончится еда. И потом…

       − Что потом? Почему мужчины всегда думают о том, что будет потом?..

       Его поцелуй был нежным и долгим. Она обвила его шею руками, потом скользнула ими по всему телу, заставила его лечь сверху и стала ласкать и слегка пощипывать кончиками пальцев его ягодицы. Он почувствовал неодолимое желание овладеть ею целиком, насладиться, насытиться, испытать этот самый оргазм, но он боялся потерять ее снова и сдержал свой порыв.

       − Хорошо, хорошо как… − пела-шептала Маша. − Нас обступает вечность, а ты… ты думаешь о том, что будет потом.

       − Я не думаю об этом, Маджи, − сказал Бернард, потихоньку входя в нее нежными короткими толчками. − Потом будем ты и я, и снова я и ты…

       − И нам никто не помешает? − вдруг громко спросила Маша, застыв всем телом.

       − Нет, родная, не помешает.

      Она вдруг выскользнула из-под него и, вскочив с кровати, подошла к мягко мерцавшей зеленовато фиолетовым светом стене-аквариуму, прижалась к нему лицом. Со дна лениво всплыла рыба-черт и, достигнув уровня Машиного лица, повисла, едва заметно шевеля плавниками. У нее были круглые равнодушные глаза сытого хищника.

      − Я хочу одну-единственную звезду. Бирюзовую. Переливчатую. Неуловимую. Не знаю, в какой части неба она появляется и в какой исчезает, потому что она у меня все время перед глазами. Я люблю эту звезду, Берни. Ее не положишь в карман. Да я бы и не хотела спрятать ее в карман.

       Она повернулась и протянула к нему руки.

       Он встал с кровати и, шагнув ей навстречу, замер. Ее губы беззвучно шевелились.

        − Что ты сказала, родная? − спросил он. − Извини, но я не расслышал.

        − Я хочу звезду по имени Ян. Берни, дорогой, помоги мне достать эту звезду.

        Он скрипнул зубами и медленно опустился на ковер.

      Через минуту Маша оказалась рядом. Она обняла его за плечи и тихонько вставила в рот зажженную сигарету. Бернард затянулся и стал медленно заваливаться на спину, увлекая за собой Машу.

        Над их головами клубились созвездия Млечного Пути.

 

 

      Детективы,  нанятые Синтией Конуэй, уже на следующий день обнаружили дом-аквариум на скале. Еще через день они предоставили видеопленку, снятую скрытой камерой.

       Синтия закрылась в своей комнате, задернула шторы и включила кассету.

     Ее муж, обнаженный и с растрепанными волосами, целовал распростертую на пушистом ковре возле камина женщину, которая, судя по всему, была в полной отключке. Он целовал каждый дюйм ее тела. И как целовал… Потом она плавно подняла обе руки, обняла Бернарда за шею и, приподнявшись, поцеловала в губы…

    К концу просмотра Синтия напилась в стельку. Она позвонила матери, сопровождавшей мужа в деловой поездке в Вашингтон, и сказала заплетающимся языком, что беременна, что муж завел любовницу-наркоманку и что она хочет нанять киллера убить их обоих.

       Через три с половиной часа Луиза уже была в Беверли-Хиллз. Она долго не могла войти в поместье − видела на экране  в своей машине, как Синтия, обернутая куском лохматого синтетического меха, расхаживает по дому со стаканом хайболла[1] в руке в окружении леопардов, тигров, рысей и прочих обитателей зверинца. Похоже, больше во всем поместье не было ни души, по крайней мере на настойчивые звонки Луизы никто не отзывался. Наконец Синтия, увидев на экране в зале с фонтаном сидящую в машине мать, показала ей длинный нос, потом, зашвырнув стакан в фонтан, приставила к своей растрепанной макушке два указательных пальца и стала отплясывать дикарский танец.

        − Загони зверей в вольер, − велела  по телефону Луиза.

       − Сама иди в вольер, − ответила ей Синтия, уселась верхом на тигра, который громко рыкнул и оскалил клыки. Луиза в ужасе закрыла глаза. Когда она их открыла, Синтия уже сидела на полу и, упершись пятками, тащила за хвост пантеру. − Что, испугалась, мамочка? − поинтересовалась она звенящим срывающимся голосом. Бросив хвост пантеры, схватила большой нож с длинным лезвием, приставила острие к своему солнечному сплетению и спросила: − Ты, случайно, не хочешь посмотреть, какого цвета кишки у рогатых жен?..

      Наконец Луизе удалось уговорить дочь выйти к ней. Перед Синтией бесшумно разъехались створки стальных ворот и, выплюнув ее наружу, мгновенно сомкнулись. Луиза  усадила дочь на переднее сиденье и туго пристегнула ремнем. Потом с силой ударила по обеим щекам и сказала, трогая машину:

       − Дура. Все мужья на свете изменяют своим женам. И умные жены закрывают на это глаза. Жена одна, любовниц может быть дюжина.

       − Ты бы видела… видела… как он… нежно целует ее, − захлебываясь рыданиями, говорила Синтия. − Меня… меня он… почти никогда не целует… в губы. Еще он… он целует ей все тело и… да, водит по нему кончиком пениса.

      − Он стал импотентом? − удивилась Луиза. − Мне казалось Бернард Конуэй из той породы мужчин, которые сохраняют пристойную форму до глубокой старости.

      − Нет, нет… но он… он меня не любит и совсем не боится потерять! − зло выпалила Синтия и безуспешно попыталась расстегнуть ремень.

      − Дорогая, тебе следовало знать об этом с самого начала. Ведь ты отдалась ему в первый день знакомства. Такие, как Берни, предпочитают, чтобы их какое-то время водили за нос и заставляли стоять на задних лапках.

       − У тебя устаревшие представления, мама. Если бы я не переспала с ним в ту ночь, он переспал бы с другой женщиной − он распалился, как бык, когда мы стали целоваться. − Синтия громко шмыгнула носом. − Он ответит мне за все. Я сделаю ему так больно, как не делала ни одна женщина.

        Луиза недоверчиво усмехнулась.

      − Бернард Конуэй не Арчибальд Гарнье, запомни это, моя милая. Кстати, ты уверена в том, что это его ребенок, а не Гарнье?

        − Нет. Я почти уверена в том, что это ребенок Гарнье.

     − Спасибо этот гувернер был белым, − сказала Луиза и, повернувшись к дочери, улыбнулась ей ободряюще и слегка насмешливо. − Вот ты и отомстила ему, красотка. Достойно и со вкусом. Больше всего на свете презираю вульгарщину.

      − Мне этого мало! − Синтия стучала крепко стиснутыми кулаками по своим голым коленкам. − Я хочу, чтобы он рыдал, рвал на себе волосы, проклинал день и час, когда встретил меня. Я хочу, я очень хочу, чтобы он меня возненавидел!

     − Глупышка. − Луиза снисходительно потрепала дочь по мокрой щеке. − Пускай лучше он тебя полюбит. За то, что ты родишь ему наследника.

        − Он должен знать, что это не его… − начала было Синтия, но Луиза ее перебила:

       − Он не должен этого знать. Это вообще никто не должен знать. И ты забудь, не то выболтаешь по пьяни. Кстати, с этим делом пора завязать. Разумеется, если хочешь родить своему мужу нормального малыша.

        − Я рожу ему уродца! − воскликнула Синтия. − Буду пить день и ночь, курить марихуану, колоть героин…

      − Милочка моя, такой человек, как Бернард Конуэй, в состоянии найти себе еще дюжину Синтий Маклерой, если первая оказалась не способной сделать то, что от нее требовалось.

        − Но ты бы видела, как… как он ее целовал, − задыхаясь от безысходного гнева, твердила Синтия.

     − Я с удовольствием просмотрю эту кассету, − сказала Луиза. − Похоже, ты увидела там далеко не все. Детективов немедленно прогони. Эту женщину… − Луиза задумалась на несколько секунд, потом сказала, прищурив свои все еще прекрасные испанские глаза: − Я, кажется, знаю, кто эта женщина.

        − Она… она старше меня в два раза! − зло выкрикнула Синтия.

      − Поверь, это не имеет никакого значения, тем более что их роман длится уже много лет. Схема проста и в то же время достаточно поучительна для женщины, желающей посадить мужчину на короткий поводок. − Луиза как ни в чем не бывало проехала на красный свет и помахала рукой опешившему от подобной наглости полицейскому. − Он упорно обхаживал ее, она с таким же упорством ломалась и строила из себя недотрогу. Потом, наконец, отдалась ему. Насытившись, он спутался с небезызвестной тебе Джейн Осборн, но… Марию терять не хотел. Он заточил свою прекрасную принцессу в роскошной вилле на берегу Средиземного моря, а сам стал нырять время от времени в постельку к белокурой ведьмочке Джейн. Узнав об измене возлюбленного, принцесса взяла и сбежала из своей башни с собственным отцом, писателем-неудачником, который пыжился сделать на этом деле громкую рекламу. Разумеется, из этого ничего не вышло кроме позора на их головы. Потом нашу принцессу похитила эта психопатка Сьюзен Тэлбот, мамочка распутной святоши Сью и гомика-девственника Тэдди, и тоже заточила в башне, но только с видом на снежные вершины. С какой целью, видит Бог, не ведаю. Здесь ее и отыскал Берни, снова воспылавшей к ней страстью. Не знаю всех подробностей этого похожего на дешевую голливудскую мелодраму сюжета, знаю только, что принцесса вдруг взяла и вернулась в лоно семьи, а Берни, как говорится, взялся за ум и удвоил, если не утроил, миллионы Джека Конуэя. Потом, как  тебе известно, женился на прекрасной, но очень наивной молодой южаночке. И тут на его пути снова встает эта femme fatale,  теперь уже в образе очаровательной вдовушки. − Луиза вдруг резко крутанула руль влево и, лихо развернувшись под самым носом у опешившего велосипедиста, сказала тоном, не терпящим возражений: − Ты сейчас примешь аспирин и ляжешь в постельку, а я посмотрю эту чертову кассету. Сдается мне, Берни Колнуэй, что и ты вполне можешь сесть в жаровню с кипящим маслом. Но в Капитолии не любят тех, у кого поджарены яйца.

 

 

       − Спасибо, что тебя не пришлось уговаривать, − сказала Луиза, одарив Бернарда Конуэя очаровательнейшей из своих улыбок. − Ты чем-то озабочен? − безмятежным голосом спросила она.

         − Меня беспокоит состояние психики моей жены.

       − О, это пройдет. Опыт вашей супружеской жизни столь ничтожно мал, что ошибки с обеих стороне неизбежны. Между прочим, от них не застрахованы и куда более опытные пары.

    Они ехали в «шевроле» Бернарда в сторону Лос-Анджелеса. Луиза попросила зятя отвести ее в аэропорт − она возвращалась в Вашингтон к мужу.

       − Я не хочу, чтобы наша семейная жизнь начиналась с упреков и подозрений в измене, − говорил Бернард, не отрывая взгляда от дороги. − Мне нужна жена-друг. Обстоятельства складываются таким образом, что я хочу выставить свою кандидатуру на ближайших выборах в Конгрессе.

       − О, я заранее поздравляю тебя с успехом, − сказала Луиза и едва заметно подмигнула ему в зеркальце. − Признаться, я горжусь выбором моей дочери.

        Бернард вздохнул и, глянув на спидометр, прибавил скорость.

       − Не надо так спешить, Берни, − у меня кружится голова от слишком быстрой езды. До самолета еще больше часа. Да и мне хотелось бы задать тебе вопрос довольно интимного характера.

    Бернард повернул голову и настороженно посмотрел на сидевшую рядом с ним женщину − изящную, элегантную, непредсказуемую. Она улыбнулась ему. Так улыбается пациенту хирург перед сложной операцией.

        − Я тебя слушаю, Луиза.

        − Это правда, что у тебя есть любовница?

        Она обратила внимание, как дрогнули лежавшие на руле пальцы.

        − Это… это не совсем то, что ты думаешь. Впрочем, да, это правда.

        Луиза самодовольно усмехнулась.

        − А тебе известно, что Синтия знает об этом?

        − Вот оно в чем дело… − пробормотал Бернард и крепко стиснул руль. − Откуда?

        − Я же сказала, у тебя нет никакого опыта семейной жизни. Ты все не можешь выйти из образа плейбоя-холостяка.

        Луиза не спеша достала из сумки конверт и, вынув из него фотографию, помахала ею перед носом у Бернарда.

        − Черт! − вырвалось у него. − Я и не знал, что мой дом нашпигован этой пакостью.

        − Ты сам виноват, что его нашпиговали ею, − сказала Луиза, засовывая фотографию в конверт.

        − Это сделала Син? − поинтересовался Бернард.

     − Теперь не имеет значения, кто это сделал, − все материалы у меня. − Луиза похлопала ладонью по своей изящной бледно бирюзовой сумочке из жатой кожи. − А я, как ты знаешь, не предаю старых друзей.

       − Что тебе нужно взамен? − спросил Бернард. − Дело в том, что я не люблю быть чем-то обязанным даже таким верным друзьям, как ты.

        Луиза кокетливо прищурила глаза.

      − Ты неисправим, Берни. − Она положила ладонь в тонкой шелковой перчатке на его руку и, слегка пожав ее, быстро убрала. − Но твой прагматизм нисколько не портит тебя даже в глазах женщин. Надеюсь, твой сын унаследует от тебя этот здравый смысл истинного техасца. Что касается твоей жены, то у нее, как и у всех очаровательных женщин, голова забита всякой романтической белибердой.

        − Сын?

   Бернард резко сбросил скорость, и голова Луизы, похожая на полураскрывшийся бутон розы, качнулась на задрапированной в изумрудно-зеленый шарф шее.

        − Разве ты не знал, что Синтия беременна?

        − Мне казалось так одно время, но когда я спросил у нее об этом, она ответила отрицательно.

      − Тогда она еще ничего не могла знать. Доктор считает, зародышу три − три с половиной недели.  Знаешь, я очень рада, хотя титул бабушки женщину отнюдь не красит.

       − Я тоже рад, − пробормотал Бернард. − Так вот почему Син стала подозрительна и…

     − Но это ни в коей степени не оправдывает твоей неосторожности, − не дала закончить ему фразу Луиза. − Кстати, это правда, что Мария − русская?

      Бернард увидел в руках у Луизы фотографию. Изображение было довольно расплывчатым, но вполне узнаваемым. Они с Маджи в чем мама родила сидели на полу возле горящего камина и курили длинные сигареты. Что это за сигареты, можно было догадаться по отрешенному выражению их лиц.

       − Она бежала из России, − тихо сказал Бернард.

       Луиза удивленно округлила глаза.

       − Ты хочешь сказать, ее преследовали коммунисты?

       − Не думаю. Она влюбилась в американца.

       − Вот оно в чем дело… Бедняжка. Он погиб, заслонив ее своим телом, и она от горя − я слышала, русские женщины очень серьезны и постоянны в своих чувствах, −  пристрастилась к травке.

       Бернард резко затормозил и, повернувшись к Луизе всем корпусом, спросил:

        − Что тебе от меня нужно?

      − О, я думаю, мы сумеем договориться к обоюдному удовольствию. Право, мне даже как-то неловко связывать одно с другим. − Она умело изобразила смущение. − Этот твой агент по недвижимости, Шерман или как там его, оказался уж больно проворным малым. Участок земли в Форт-Уорте выгодное вложение капитала, не так ли? Но мне, помимо всего прочего, очень подходит тамошний климат и пейзаж. Если ты сумеешь уговорить отца…

    − Он родился в Форт-Уорте. На этой земле когда-то стоял барак, в котором жили его родители. Он ни в какую не согласится…

        − Очень жаль, − сказала Луиза и тронула Бернарда за локоть. − Поехали, Берни, мы можем опоздать на самолет.

        Он медленно тронулся с места.

        − Что ты собираешься делать с фотографиями? − спросил он, не глядя в ее сторону.

        − Пока не знаю. Посоветуюсь с мужем.

        − Я куплю их у тебя.

        Луиза откинулась назад и расхохоталась.

        − Деньги могут помешать дружбе. Особенно такой старой, как наша с тобой, Берни.

        − Зачем тебе понадобился именно этот участок? − недоумевал Бернард.

        − Техас напоминает мне Андалузию. Я же говорила тебе, что мы, женщины, бываем очень романтичны.

      − Я постараюсь уговорить отца отказаться от этой земли, но ты должна быть со мной откровенна: зачем тебе этот участок?

       − Каприз красивой женщины, не более того, − сказала Луиза. − Берни, эту Марию могло подослать КГБ. По крайней мере, газеты, узнав о том, что она русская, непременно будут спекулировать на этой теме.

        − Черт! Ладно, считай, мы договорились. Давай фотографии и кассету.

      − Пожалуйста. − Луиза протянула ему конверт из оберточной бумаги. − Видишь, я поверила тебе на слово. Тещи почти всегда любят зятьев как родных детей. Или, по крайней мере, братьев. Да, кстати, я велела этой глупышке Син отказаться от услуг детективов, но, боюсь, она меня не послушается. Советую тебе быть осторожным и не встречаться с Марией, хотя бы в период избирательной кампании. Поверь, мне не безразлична твоя политическая карьера.

        Бернард стиснул зубы. Остаток пути до аэропорта оба молчали.

       − Помнишь, мы были с тобой в ресторане, а потом ты повез меня на ваше ранчо? − спросила Луиза, слегка наклонившись в сторону Бернарда. Они сидели в зале для пассажиров первого класса, ожидая, когда стюард принесет билет и посадочный талон.

       − Да, − кивнул он, нервно барабаня пальцами по столу.

     − Тогда еще стоял тот барак, но там уже никто не жил. Ты показал его мне, рассказал о матери, которую очень любил. А потом… потом мы, отъехав метров на десять, занимались любовью в роще. И я тогда думала по своей глупости, что ты женишься на мне. Я была невинна душой и телом, и мне казалось, будто ты тоже меня любишь.

    − Ты была отличная девчонка, Лу. − Бернард слабо улыбнулся. − Помню, у меня кружилась голова, когда я с тобой целовался.

      − Я построю деревянный дом с видом на эту рощу, − тихо сказала Луиза. − Знаешь, Берни, я сама не подозревала о том, как я сентиментальна. Да, ты был моим первым мужчиной, но мне, кажется, удалось не разочаровать тебя. − Она поднялась, увидев стюарда. − Мне пора. Мужу я скажу, что с Син случилась обыкновенная истерика. Думаю, он тоже будет рад стать наконец дедом. Чао, Берни, ты всегда был сильным и независимым в своих поступках. Мужчина глупеет от любви и перестает видеть себя со стороны. Поверь, я уже вижу тебя на Капитолийском холме.

 

 

 

 

       Лестница была вырублена прямо в скале и вела в сад. Метрах в десяти внизу шумел океан. Это было частное владение, но ворота оказались нараспашку и вокруг ни души.

       Здесь росли те же самые цветы, что и в «Солнечной долине». Их запах, мешаясь с прохладной свежестью воды, трогал до слез. Она забыла их русские названия и теперь, вспоминая их, улыбалась и недоверчиво качала головой. Они были такие многозначительные и в то же время забавные: львиный зев, зорька, кукушкины слезы, медовая кашка… Она тогда засыпала и просыпалась, окруженная запахами цветов и моря. Откуда здесь, в Калифорнии, русские цветы?..

      Дорожка спускалась к павильону, где хранились шезлонги и складные зонты. Купальный сезон закончился. Осень… Но солнце такое жаркое, что вполне можно искупаться. Она давно не купалась в настоящей соленой воде, не качалась на волнах прибоя. Здесь, в Америке, предпочитают плавать в бассейнах. От берега к берегу. И снова от берега к берегу…

      Сью с Лиззи уехали в Нью-Йорк. Лиззи теперь учится в Джульярдской академии музыки. У нее есть Сью − умная, добрая, заботливая и любящая Сью.

       Маша стащила платье и бросила его на дорожку. Она не взяла с собой купальник, но здесь ее вряд ли кто-то увидит.

      Последнее время она не любит свое тело. Тогда, в «Солнечной долине», оно казалось ей чуть ли не священным сосудом, вместилищем и хранилищем ее удивительной любви. Оно было живое, оно хотело жить, оно наслаждалось жизнью.

      Теперь ее тело стало мертвым.

     Берни ее бросил, потому что ее тело стало мертвым. Правда, он написал в записке, что любит ее как прежде, даже еще сильней, но обстоятельства складываются так, что они вынуждены расстаться.

      Что еще он написал в той записке?..

      Ну да, что он несчастлив.

   Когда они занимались любовью, он  все твердил, что очень счастлив, а она… Она не испытывала ничего, кроме благодарности. За то, что с ним не чувствовала себя такой одинокой.

      Теперь она одинока…

       Устинья всегда была одинока…

     Маша зашла по пояс в бирюзовую воду. Ей было не холодно и не жарко − никак. Она обратила внимание на большую медузу, колыхавшую свое студенистое тело в прозрачных струях бирюзы. Та словно обрадовалась ее появлению и стала двигаться все быстрей.

      «Она зовет меня куда-то», − решила Маша и, нырнув, быстро поплыла под водой.

    Дышать не хотелось, но почему-то закружилась голова. Мелькали лица людей из детства: молодые и веселые отца и матери, серьезное Устиньино в черном платке по самые брови, доброе и родное дяди Коли Соломина, ее второго отца… Потом появился Толя, но выражения его лица она не смогла разобрать. «А где же Ян? Где Ян? − думала она, почти теряя сознание, но усилием воли удерживая себя на краю глубокой черной ямы. − Я еще не видела Яна…»

     − Он не хочет, чтобы вы утонули", − услышала она русскую речь. Она так давно не слышала русскую речь, что не сразу поняла смысл услышанного.

    «Кто не хочет?» − подумала она, соскальзывая в черную яму и тут же почувствовав, как ее вытаскивают оттуда чьи-то сильные руки.

     В глаза больно ударил солнечный свет, и она резко опустила голову. Человек в маске с трубкой поддерживал ее снизу за бедра. Он был похож на большого зеленого кузнечика. Второй − тот, кто говорил, − плыл рядом, не касаясь ее.

      − Почему такое отчаяние? − спросил он. − Вас любит человек по имени Ян. Он просил передать вам привет.

      Она улыбнулась, сама того не сознавая.

      -- Вот так уже лучше. Вода, между прочим, очень холодная. И в эту бухту заплывают акулы.

      − Ян… − прошептала она и потеряла сознание.

 

 

[1] Виски с содой и льдом в высоком стакане.

 

 

 

 

 

                                                                                 КОНЕЦ  ТРЕТЬЕЙ  КНИГИ